24 мая исполняется 80 лет со дня рождения нобелевского лауреата Иосифа Бродского.

Литературовед, заведующий кафедрой мировой литературы Государственного института русского языка им. А.С. Пушкина Александр Пашков размышляет об актуальности поэзии юбиляра.

Поэзия Иосифа Бродского оказалась как никогда актуальна в период самоизоляции. Вновь зашкаливает количество перепостов стихотворения «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…». Пять лет назад, в дни предыдущего юбилея поэта, все удивлялись неожиданной популярности этой вещи, воспринимали ее как гимн социопатии. Сейчас востребованность этих строк ни у кого не вызывает вопросов, это гимн нынешним будням:

Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.
Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,
слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся
шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

Да и в целом творчество Бродского – это поэзия самоизоляции. Прежде всего – самоизоляции внутренней, духовной, психологической. Великий поход поэта против поэзии: стремление спрятать чувства как можно дальше, нивелировать лирическую эмоциональность. А может быть, хитрая попытка заставить читателя поверить в то, что поэт постоянно наступает на горло собственным чувствам, а они все равно прорываются, делая картину поэтического мира автора крайне противоречивой: сквозь внешне отстраненный тон временами пробивается сверхэмоциональность, граничащая с истеричностью («я взбиваю подушку мычащим “ты”»).

Оазис тепла и любви

Вообще, поэзия Бродского, наверное, у многих ассоциируется со словом комната. Помимо упомянутого стихотворения, есть еще эссе «Полторы комнаты», которое легло в основу художественного фильма Андрея Хржановского о Бродском и дало название этой картине («Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на родину»). Эссе и фильм рассказывают о жизни Бродского с родителями в знаменитом петербургском «Доме Мурузи», получившем название по фамилии дореволюционного домовладельца, князя Александра Мурузи. Дом был знаменит тем, что на рубеже XIX – XX веков одну из квартир здесь занимали Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, самая известная супружеская пара эпохи Серебряного века. Во времена Бродского в доме были типичные советские коммуналки, в одной из которых родители поэта и получили полторы комнаты (сам автор объяснял это словосочетание некоторым превышением советской нормы жилплощади: на человека полагалось по девять квадратных метров, то есть на троих должно было быть двадцать семь, а комната Бродских насчитывала сорок – по метражу выходило целых полторы комнаты).

В дальнейшем жизнь с родителями в этих полутора комнатах всегда представлялась поэту счастливым временем, осталась в его памяти чем-то вроде оазиса тепла и любви посреди не очень благосклонной к человеку действительности. Находясь рядом с ними в этой квартире, поэт чувствовал себя в прекрасной самоизоляции от остального мира, а потом, живя в США, всегда мысленно переносился в пространство этого знаменитого петербургского дома и в теплый уютный мирок родительских полутора комнат.

“Вещи приятней”

Перечитывая сегодня произведения Бродского, понимаешь, что самоизоляция, которая морально тяжела для многих из нас, была естественным состоянием его лирического героя. Во многом поэтому взгляд человека, изображенного поэтом, сосредоточен в основном на предметном мире, интерьере, описание которого подчас кажется избыточным. В стихах Бродского почти всегда есть каталог вещей – излюбленный прием мастера. За эту черту Бродского нередко критиковали, а Эдуард Лимонов прозвал своего старшего современника «бухгалтером в поэзии» («он подсчитает и впишет в смету все балки, костыли, пилястры, колонны и гвозди мира»). Даже когда Бродский обращается к любовной лирике, он все равно сосредоточен не на объекте своих чувств, а на окружающей обстановке:

Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за стеною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною.

Был в лампочке повышенный накал,
невыгодный для мебели истертой,
и потому диван в углу сверкал
коричневою кожей, словно желтой.

Лирический герой поэзии Бродского – это почти всегда человек в комнате, в окружении вещей. Перенеся немало тягот (ссылка, рано подорванное здоровье, невзаимная любовь, изгнание и вынужденная разлука с родителями – далеко не полный список), Бродский как будто утвердился в мысли, что мир не очень добр, и, если хочешь выжить, не нужно обнажать своих чувств, лучше спрятать их подальше, под маской отстраненности, окружить себя скорлупой вещей, вести диалог с которыми безопаснее, чем с человеком:

Кровь моя холодна.
Холод ее лютей
реки, промерзшей до дна.
Я не люблю людей.

<…>

Что-то в их лицах есть,
что противно уму.
Что выражает лесть
неизвестно кому.

Вещи приятней. В них
нет ни зла, ни добра
внешне. А если вник
в них – и внутри нутра.

Человек сосуществует с пустотой окружающего мира. Вещи выгодно отличаются от людей тем, что их откровенная пустота честнее и безобиднее пошлого содержания человеческой личности.

Встретимся в музее

И вот сейчас, в 2020 году, когда многие из нас оказались в своих нескольких, а кто-то в одной или даже в полутора комнатах, в окружении немногих людей и в диалоге с предметами интерьера, поэтическая бухгалтерия Бродского пришлась очень кстати. Что может быть лучше в самоизоляции, чем перелистывать томик Бродского и мечтать о том, что, когда карантин завершится, мы встретим это радостное событие

тоже в комнате в окружении вещей и тоже со стихотворением Бродского, но уже совсем в другом настроении:

В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.

Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.

Настоящий конец войны – это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.

А самым большим подарком юбиляру и всем нам станет долгожданное открытие Музея Бродского в тех самых полутора комнатах питерского дома Мурузи. С января музей уже работает в тестовом режиме, а к юбилею планировалось его полноценное открытие. Но, зная о сложной судьбе проекта и всевозможных препятствиях на его пути, да еще и в условиях сложной эпидемиологической ситуации трудно что-либо загадывать. Но, если к концу мая ситуация в мире нормализуется и музей все-таки начнет работать, это будет прекрасный повод запланировать поездку в Питер и перенестись из наших комнат в полторы комнаты гениального Бродского.

 

Текст: Александр Пашков, заведующий кафедрой мировой литературы Государственного института русского языка им. А.С. Пушкина

Материал опубликован в майском номере журнала «Читаем вместе»