Выставка «Ариадна Эфрон: У времени в плену»

Дом-музей Марины Цветаевой представляет выставку к 110-летию со дня рождения Ариадны Сергеевны Эфрон. Экспозиция будет доступна посетителям с 9 сентября по 8 декабря 2022 года. Кураторы выставки – Елена Коркина и Александра Миндрина.

 

Вход по билетам в музей.
12+

В Ариадне Сергеевне Эфрон привыкли видеть в первую очередь дочь ее матери и наследницу великого поэта, но она и сама по себе была очень глубокой, неординарной, творческой натурой, чье художественное наследие представляет самостоятельный интерес. Жизнь А.С. Эфрон была наполнена интересными встречами и знакомствами, общением с талантливыми писателями и поэтами XX века (И.А. Бунин, Б.Л. Пастернак, Э.Г. Казакевич, К.Г. Паустовский, А.А. Ахматова, И.Г. Эренбург) – но прошла под знаком потерь и жестоких испытаний, ставших следствием исторических и социальных катаклизмов: годы лагерей и ссылок, тяжелая работа в сложных климатических условиях, борьба за выживание и сохранение собственного душевного облика, человеческого достоинства, духовной культуры, наследницей которой была Ариадна Сергеевна.

В первом зале выставки зритель погружается в атмосферу русского Парижа, которая окружала Ариадну Сергеевну в юности: работа ее отца С.Я. Эфрона в Союзе возвращения на родину, увлечение кинематографом, горячее стремление уехать в СССР. Русскому Парижу противостоит советская Москва, в которую А.С. Эфрон возвращается в 1937 году.

Первый зал во многом раскрывает и творческую работу Ариадны Сергеевны, ее становление как профессиональной художницы, избравшей своей специализацией область детской книги. В этом зале можно увидеть рисунки, аппликации, рукописные книги А.С. Эфрон, публикации ее статей, свидетельства и результаты ее журналистской работы в Москве.

Второй зал посвящен годам заключения А.С. Эфрон, тяжелому страшному времени лагерей и ссылок (1939–1955). Копии документов из РГАЛИ рассказывают о крестном пути Ариадны Сергеевны – ее фотографии в лагере и в Рязани 1940-х годов, портрет лагерного художника, запечатлевшего А.С. Эфрон, и копии работ самой Ариадны Сергеевны того периода.

В третьем зале перед посетителем проходят последние двадцать лет жизни А.С. Эфрон, реабилитированной «за отсутствием состава преступления»: время, оставшееся ей, с 1955 по 1975 год, было отдано сохранению материнского наследия, возвращению творчества Марины Цветаевой русскому читателю.

Дом-музей Марины Цветаевой благодарит за участие в выставке ФГБУК «Государственный центральный музей кино», ФКУ «Российский государственный архив литературы и искусства», а также Королевскую библиотеку Швеции.

Выставка работает с 9 сентября по 8 декабря 2022 года в Доме-музее Марины Цветаевой по адресу: Борисоглебский пер., д. 6, стр. 1.

Отрывок из книги

«Читаем вместе», август-сентябрь 2022 года

Ариадна Эфрон: «Россия — единственная страна, где у народа такая короткая память»

Коркина Е.Б. Ариадна Эфрон: рассказанная жизнь. М.: Бослен. 2022. – 144 с.

Эта книга — собрание рассказов дочери Марины Цветаевой Ариадны Сергеевны Эфрон (1912-1975), записанных Еленой Коркиной в 1970–1973 годах. Всего двадцать четыре рассказа, семь из которых посвящены парижской жизни Ариадны Эфрон в 1930-е, остальные повествуют о шестнадцати годах, проведенных ею в лагерях и ссылках.

А.С.Эфрон — автор воспоминаний о Марине Цветаевой «Страницы былого», публикатор ее литературного наследия, переводчик западноевропейской лирики и драматургии. Но книгу о своей жизни ей не довелось написать. И настоящее собрание ее устных рассказов представляет собой часть не написанной, но рассказанной книги.

Автор — исследовательница и публикатор творческого наследия Марины Цветаевой, текстолог и архивист, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Дома-музея Марины Цветаевой — провела в тесном общении с Ариадной Сергеевной Эфрон последние шесть лет ее жизни.

Господин Уодингтон

Когда я училась в художественной школе при Лувре, графику нам преподавала изящная пожилая дама, носившая имя Де Костер. Она была родственницей, кажется, внучатой племянницей автора «Тиля Уленшпигеля» Шарля Де Костера.
Едва она на первом занятии нам представилась, я сказала:
— Ой, а не родственница ли вы, мадам?..
И она просто просияла:
— Как? Вы читали?!
Потому что французы вообще мало читают, и это был едва ли не первый случай в ее жизни, когда кто-то вспомнил ее знаменитого предка. И, конечно, после этого она прониклась ко мне самой сердечной симпатией. Вообще, удивительную роль порой играют в нашей жизни книги.
«Уленшпигель» был любимейшей книгой моего отрочества. А не попадись он мне, не знай я его, не было бы и всей дальнейшей истории, удивительно, право!
А в школу эту ходила я нерегулярно, когда была свободна от няньчанья брата, и только на те предметы, которые мне нравились, а обожала я только графику, поэтому так никогда не научилась как следует рисовать, ибо это невозможно без знания анатомии, геометрии и прочих вещей. И вот однажды после занятий подошла ко мне мадам Де Костер и попросила задержаться для разговора.
— Мадемуазель, — сказала она, — у нашего училища есть меценат, он англичанин, его имя господин Уодингтон. Я его никогда не видела, знакомы мы только по переписке. Его покойная жена много лет тому назад, это было еще до меня, училась здесь. И в память о ней господин Уодингтон оплачивает курс обучения какой-нибудь способной нашей ученице, которая стеснена в средствах.
В этом году как раз окончила курс очередная его стипендиатка. Недавно я получила от него письмо с просьбой рекомендовать ему способную ученицу,
и я выбрала вас, мадемуазель. Я написала ему о вас, о вашем происхождении, о ваших способностях, о вашем слабом здоровье. И вот сегодня я получила его ответ. Он сейчас на юге Франции, там у него дом, где он обычно проводит лето. Вот это письмо. Прочтите его, мадемуазель.
Я беру и читаю, как господин Уодингтон благодарит мадам Де Костер за рекомендацию la belle Ariane и просит передать ей, то есть мне, его приглашение отдохнуть месяц или сколько она сможет в его доме в Гиере, недалеко от Мар- селя, укрепить свое слабое здоровье свежим воздухом и морскими купаньями. Море хотя и далеко от дома господина Уодингтона, но к ее услугам будет автомобиль с шофером…
— О, конечно, я еду!
Я расцеловала хрупкую мадам Уленшпигель, прижала недочитанное письмо к груди и помчалась домой.
Когда я показала маме письмо и сказала, что уже дала согласие, она сказала:
— Ты с ума сошла!
— А что?
— А то, что, поехав в Марсель, ты можешь очутиться совсем в другом месте!
— Где, например?
— Где угодно: в Алжире, в публичном доме.
— Вы думаете? Ну тогда я точно еду!
И я написала господину Уодингтону, что с благодарностью принимаю его приглашение. И получила от него деньги на проезд до этого самого Гиера в вагоне второго класса.
Выхожу я из вагона на маленькой станции, озираюсь, и тут возле меня возникает человек:
— Мадемуазель — гостья господина Уодингтона?
И как-то… удивленно, что ли, как-то слишком внимательно на меня смотрит.
Это оказался шофер присланного за мной автомобиля. Всю недолгую дорогу я болтала о погоде, о Париже, о море, а он время от времени взглядывал на меня все так же внимательно, и это даже стало меня беспокоить.
Наконец мы подъехали к воротам каменной ограды огромного, как мне показалось, парка. Шофер посигналил, ворота открылись, и мы въехали в этот парк и мимо шпалер высоких розовых кустов подъехали к дому.
Это оказался старый каменный особняк, большой, двухэтажный, под черепичной крышей, с узкими окнами, закрытыми жалюзи, а иные и ставнями, — так живут на юге Франции летом, сохраняя прохладу в доме.
У крыльца встречали двое — мужчина и женщина. Увидев меня, они оба остолбенели и не отрывали от меня глаз. От смущения я так и сидела в автомобиле, пока шофер не обошел машину и не открыл мне дверцу. Я вылезла на их обозрение.
— Здравствуйте, — сказала я, чувствуя себя вполне идиотски.
— Здравствуйте, мадемуазель! — откликнулся мужчина и взял у шофера мой чемоданчик.
— Добро пожаловать, мадемуазель! — Женщина тоже обрела дар речи и сделала приглашающий жест. — Пойдемте, мы проводим вас в ваши комнаты.
И пока мы шли по залам и коридорам, лестницам и переходам, женщина то и дело взглядывала на меня даже с каким-то ужасом.
«Да что же у меня на физиономии?! Может быть, я перепачкалась в поезде? Сейчас в комнате достану пудреницу и посмотрюсь, в конце концов!»
Меня привели в чудесные комнаты на втором этаже и показали всё, что мне могло понадобиться.
— А где же господин Уодингтон? — спросила я.
— Вы увидите его перед обедом. Он будет вас ждать в большом зале с камином, через который мы проходили. Обед у нас в пять. Отдыхайте с дороги, мадемуазель.
Я осталась одна. Разложив свои немудрящие вещицы, приняв душ и убедившись, что на моей физиономии не было никаких пятен и ничего примечательного, я стала осматривать свои владения. Одна комната была прелестной спальней.
Деревянная кровать, комод, туалетный столик, кресло, узкий платяной шкафчик. Все было чудесно убрано: постель, белье, покрывало, занавески, при-
кроватный коврик, салфетка и букет роз на комоде. Сквозь жалюзи я рассмотрела огромный, до самого горизонта, парк. Вторая комната была большая, угловая, с двумя окнами, с высоким книжным шкафом, набитым книгами и альбомами, на которые я жадно посмотрела сквозь стекла. У одного окна стояли большой дубовый стол, высокий стул и деревянная полка. И это оказалось сущей сокро-
вищницей! На полке располагался целый художественный магазин: коробки с акварельными красками, сундучки с наборами гуашей, деревянные пеналы с пастелью, пачки кистей, угольных карандашей, мольберты, подрамники, пачки и стопы разных сортов бумаги… Я рассматривала все это и не верила собственным глазам. Здесь можно было провести всю жизнь!
Я взглянула на часы, до обеда оставался час. Я села на высокий стул за этот чудесный рабочий стол, взяла лист бумаги из пачки и принялась катать восторженное письмо домой.
Без десяти пять я спустилась вниз. В огромном зале с камином было уже светло от раскрытых ставень. В зале никого не было. Я подошла к окнам полюбоваться видом, потом осмотрелась и, увидав на стене большой портрет, подошла
к нему. И остолбенела. Я смотрела на этот портрет так же, как все слуги утром смотрели на меня, почти с ужасом.
Это была пастель. Очень хорошая. И на этом портрете была изображена я. Но не та, которую я только что видела в зеркале, а я в будущем, когда мне будет лет тридцать. Я не могла оторвать глаз от портрета. В потрясении я читала в этом лице все чувства, которые еще не пережила, в глазах этой женщины я видела захватывающую тайну всего, что мне предстоит испытать, свое будущее.
Я очнулась от боя часов и обернулась. У камина стоял высокий седой человек в черном. Это был господин Уодингтон.
(Это была кульминация рассказа. На ней, собственно, он и закончился: то ли кто-то позвонил по телефону, то ли пришел, то ли просто злоба дня потребовала нашего участия. Позднее Ариадна Сергеевна вкратце рассказала, что было потом
и чем все кончилось. — Е. К.)
Жена господина Уодингтона умерла совсем молодой от какой-то очень скоротечной болезни. Она была художницей, любительницей, брала частные уроки, некоторое время занималась в школе при Лувре.
Самое поразительное, что о нашем невероятном сходстве никто не подозревал до самого моего приезда. Потому что мадам Де Костер никогда не видела жену господина Уодингтона. Сам он, впервые увидев меня в зале своего дома у портрета покойной жены (а это был автопортрет), едва не лишился чувств, как он мне сам потом признался. А был он человеком очень стойким, бывшим офицером Британского флота. Он в ту минуту пережил чудо — он увидел, что само Небо и покойница-жена послали ему дочь. Именно так он понял, ибо при поразительном сходстве я была вдвое моложе женщины на портрете.
Прожила я там недели, помнится, две. Господин Уодингтон предложил мне переехать с ним в Англию, где он оформит опекунство, сделает меня наследницей всего своего состояния, я буду жить в Лондоне, мне будет выделено ежемесячное содержание, из которого я смогу помогать своей семье. Я буду брать уроки гравюры (о чем я так мечтала и на что не хватало средств) у лучших английских мастеров. Ну и все такое прочее, что ты можешь себе представить, — а может быть, и не можешь. И я, конечно, отказалась и уехала восвояси, в свою жизнь.
Когда осенью я пришла в школу, то узнала, что господин Уодингтон оплатил оба последних семестра моего обучения, благодаря чему я имею то образование, какое имею.
И вот подумай, как иначе — совсем иначе — могла сложиться моя жизнь, прими я предложение господина Уодингтона, — удивительно, правда?

Париж — Москва, март 1937

Поезда тогда тихо ходили, и ехала я суток трое, наверное. И вот эта дорога. Ну, Франция она всегда Франция, потом Бельгия — какой-то индустриальный пейзаж, потом Германия — чистая, выметенная, страшная! А потом — таким преддверием России — нищая Польша. Едешь по Германии, видишь, как утречком рано выходят хозяйки, начищают мелом медные кнопки звонков, моют входные ступеньки, везде флаги со свастикой, чисто, тихо, везде такой страшный порядок.
А в Польше — разбитая дорога, лошаденка, телега, непролазная грязь, и сидит, скособочившись, съежившись, в лохмотьях, хозяин этой клячи… Помню, ночью вошел поляк, очень худой, очень бедно одетый, продавал он открытки с какими-то видами, продавал от себя, то есть где-то купил и на какой-то грош больше просил за них. А меня провожали с подарками, столько всего мне насовали, и я дала ему какую-то коробочку — так он бросился на колени и стал мне руки целовать!..
А потом сели юноша и девушка. Их выгнали из консерватории, потому что они евреи. И девушка — такая красавица! — с возмущением об этом рассказывала. Их не пускали на занятия — так они за дверью слушали, их били — а они все равно ходили, не поддавались.
А потом граница, нейтральная полоса — пятьдесят-сто, я не знаю, сколько именно километров, трудно определить по движению, — и в одном тамбуре наши пограничники, в другом — польские. Поляки длинные, поджарые, в квадратных своих фуражечках, гордые, нищие. И наши Вани. А потом — Негорелое, наша пограничная станция. И как все странно: одна и та же земля всюду — она очень мало меняется с запада на восток, — и так все разно: чистота и порядок фашизма, нищета Польши и фантастика России.
И все-таки, вот немцы, их порядок, на котором учился Сталин, все-таки у них не было это так организовано политически, как у нас. У них в концлагерях можно было кого-то записать умершим, переменить фамилию, организоваться, у нас же все это было исключено. Все должности, дающие возможность как-то помочь человеку, у нас занимали проверенные люди, службисты, а помочь ты мог единственно своим куском хлеба, если бы захотел, больше ничем. И каждый следил друг за другом — везде, всегда. То, что раньше распространялось лишь на революционеров и полицию, не затрагивая остальных, теперь было возведено в степень гражданской доблести.
Как это все удивительно! И как уже все забылось! Это единственная страна из известных мне, а может быть, и из неизвестных, где у народа такая короткая память. Русские — это Иваны, не помнящие родства. Забыть, потерять свое прошлое, историю, города, могилы — этого нет нигде во всем мире! И как быстро!.. Века и века подряд Россия крестила лоб и молилась православному Богу, потом пришли едва вылупившиеся потомки, отменили все это, и народ забыл, и с такой легкостью, и теперь это все исчезло.
А теперешнее обращение нынешней интеллигенции к религии, поиски ею духовности — это же все от ума идет, от религиозных философов, не тем путем, не впитано с молоком матери. Короткая память и удивительное равнодушие: русские всегда исполняют «волю пославшего меня», любую волю любого пославшего всегда исполняют, а потом ее забывают и исполняют новую — фантастика, а не страна!»

Фото: Ариадна Сергеевна Эфрон