«Десять писем к подругам» — цикл рассказов о любви, написанных Майком (Михаилом) Логиновым, внуком известной советской поэтессы и переводчицы Вероники Тушновой («Не отрекаются любя» и «А знаешь, все еще будет!»). «Читаем вместе» с разрешения автора публикует один из рассказов, вошедших в сборник – «Наезд».

Н А Е З Д

Посвящается Г. Д.

В тот вечер шёл дождь. Не то, чтобы лил, скорее, сеял. Но дворники у машины работали без остановки, и в боковых зеркалах, покрытых мелкими каплями воды, нельзя было ничего разглядеть. Когда я остановился на светофоре, радио просигналило десять вечера. «Уже десять! — подумал я. — Надо торопиться! Ещё вещи собирать…» Зажёгся зелёный, и я резко тронулся с места. Через двести метров был поворот на Мусоргского, и я подумал: дай-ка, срежу немного! Повернул и поехал вниз, по направлению к детскому парку. Когда-то этот парк носил имея Павлика Морозова, а теперь чьё? Дождь усилился. Ветер раскачивал тёмные деревья, редкие уличные фонари ничего не освещали. Но мне и не нужно было, я хорошо знал эти места. Когда-то давно мы с родителями жили здесь. Наш тогдашний адрес я, наверное, буду помнить всю жизнь — улица Мусоргского, дом 4, квартира 10. В последние годы мне не часто приходилось бывать в этих краях, и я с любопытством посматривал по сторонам. Когда-то наша улица казалась мне просторной и широкой. И когда мы с мамой переходили дорогу, я думал, что проезжая часть никогда не кончится. Я крепко сжимал мамину руку и тревожно глядел по сторонам — сначала налево, потом направо. Мне с детства твердили, что переходить дорогу надо осторожно, а иначе можно попасть под машину. И смотреть надо сначала налево, потом направо. Да, вот здесь где-то мы и ходили, там, на противоположной стороне, был овощной магазин, где мы покупали картошку, расфасованную по три килограмма в коричневые бумажные пакеты. Стоил такой пакет тридцать шесть копеек. Я посмотрел налево, пытаясь разглядеть место, где когда-то был магазин. Теперь там над большими тёмными витринами тускло светились буквы ANDREW MARTIN. Что за Эндрю Мартин такой? Мебельный салон? Или магазин одежды? А вон там, за деревьями, сейчас покажется наш старый дом…

…Я толком не успел понять, что произошло. Справа, из-за припаркованных машин, наперерез мне метнулась фигура в светлом плаще. Нога, опережая сознание, вдавила педаль, завизжали тормоза. Послушался глухой удар. Фигура, которая секунду назад была перед машиной, теперь вдруг оказалась на капоте и летела прямо на меня. Ещё удар, и лобовое стекло покрылось сеткой мелких трещин. Автомобиль проехал несколько метров и остановился. Тело в плаще скатилось с капота и упало на землю. И наступила тишина. Слышно было только, как капли дождя стучат по крыше автомобиля. Мысли мои в тот момент были очень короткими и напоминали бегущую строку новостного телеканала. Я убил человека… Меня посадят в тюрьму… Ленка от меня уйдёт… Что станет с детьми… Мама будет страшно переживать… Карьере конец… Да что карьере! Всему конец! Жизни конец!…

Тут мне пришло в голову, что надо бы все же выйти и машины и посмотреть, что там случилось. Я открыл дверь и вышел под дождь. Картина, которая открылась мне, была ужасной. Фары освещали небольшой кусок дороги. Прямо перед машиной на асфальте лицом вниз лежала женщина. Она не шевелилась и не издавала никаких звуков. Я знал, что по правилам водитель должен оказать потерпевшему первую медицинскую помощь. Но, как оказывать эту самую помощь, я не имел ни малейшего представления. «Учили нас в школе всякой херне! — с тоской думал я. — Автомат Калашникова разбирать! А учить надо было нужным вещам! Вот, например, как помощь оказывать на дороге. Или если кто-нибудь сознание в метро потеряет… Может, она жива ещё! А пока скорая будет ехать, помрёт! Блин! Блин! Блин! Что делать? Что делать?» Смятение моё усугублялось тем, что первое правило — оказать помощь — явно вступало в противоречие со вторым — нельзя перемещать тело. Как можно совместить одно и другое, я не понимал… И тут у меня мелькнула жалкая, трусливая мысль: «А, может, уехать? Скрыться с места происшествия?» Я огляделся. Вокруг не было ни души. Дождь лил все сильнее и смывал следы. «Тебя не найдут», — шепнул мне в ухо кто-то нехороший. Я снова посмотрел на лежавшую на земле женщину. Она не двигалась. «Нет! Нет! Нельзя! Надо что-то делать! Позвонить Кирычу — вот что надо!»

Кирыч — в миру Кирилл Антонович Погоржельский — был моим старым школьным другом. Любитель автомобилей, он после школы поступил в автодорожный институт, мечтая стать инженером. Но потом женился, наделал кучу детей и в поисках заработка подался сначала в армию, а потом в милицию. Там он начинал в подразделении, которое занималось всякого рода техническими экспертизами. Но затем продвинулся по службе, дослужился до полковника и в то время, о котором я пишу, сидел на генеральской должности, возглавляя в МВД большой и важный департамент. «Кирыч мне поможет! — думал я, нашаривая в кармане пиджака телефон. — Он меня вытащит!» Почему-то в трубке долго было тихо. «Господи! — молил я. — Ответь! Ответь, пожалуйста!» Наконец, раздался щелчок, и сразу вслед за этим послышался длинный гудок — очень громкий и чистый. «Слава богу!» Через три гудка в трубке раздался голос Кирилла.

— Фил, ты? Что случилось?

— Кира, тут беда! Я сбил  человека!

— Насмерть?

— Я не знаю! Она лежит…

— Женщина?

— Ну, да!

— Когда это произошло?

— Э-э-э… Несколько минут назад.

— Попробуй нащупать пульс.

Я присел рядом с женщиной, попробовал найти у неё на руке пульс, но не смог.

— Нету пульса! Или я не могу найти.

— Ты где ищешь-то?

— На руке.

— Попробуй на шее.

— А там где?

— Ну, на шее! Там такая большая артерия проходит…

Где!? Где они ищут этот проклятый пульс? Все эти врачи и полицейские из сериалов? Я немного подвинулся и попытался нащупать что-нибудь у женщине на шее. Никакого эффекта! Черт, неужели она действительно умерла?

— Не могу найти!

— Ладно, оставь… Попробуй аккуратно перевернуть её.

— А можно?

— Ну, не передвигая сильно.

Я плечом прижал трубку к уху и попытался  легонечко повернуть тело женщину. То, что я увидел, вызвало у меня новую волну паники. Лицо женщины было залито кровью.

— Черт! — сказал я в трубку.

— Что там?

— Кровь! У неё на лице кровь! Наверное, она разбила голову, когда упала.

— Ты с какой скоростью ехал?

— Да километров сорок-пятьдесят, не больше! Клянусь!

— Верю. Вызывай скорую и полицию.

— А кого сначала?

Наверное, этот мой вопрос прозвучал по-идиотски. Но Кирилл, видимо, хорошо понимал моё состояние, понимал, что мне нужны чёткие и ясные инструкции.

— Сначала скорую, — отчеканил он. — Потом полицию. Оставайся на месте происшествия. Тело не трогай. Машину не перемещай.

— А если сзади подъедут… Тут одна полоса… Я тут все перекрыл.

— Посылай! — отрезал Кирыч. — Это — дело твоей…

Он, наверное, хотел сказать «жизни и смерти», но решил не пугать меня.

— Ничего! По тротуару объедут. Я бы сам приехал. Но я сейчас не в Москве. В Новосибирске, в командировке. Буду через неделю.

«В Новосибирске? Да у него ж там глубокая ночь! А трубку взял. Спасибо, брат…»

— Кир, ты извини, я не знал…

— Все нормально. Кинь потом эсэмэску — живая или нет. И это… в полиции лучше не ври, говори, как было… Там разберёмся.

— Хорошо.

— До связи.

И Кирилл дал отбой.

Я стал звонить в скорую. Там ответили сразу. Я сказал, что случилось ДТП, есть пострадавшая.

— Пострадавшая жива?

Этот вопрос стал меня уже утомлять.

— Я не знаю. Не могу определить.

— Адрес?

Я назвал.

— Ждите.

Потом полиция. Диалог примерно такой же.

Скорая приехала минут через десять, подвывая и мигая проблесковыми маячками. Остановилась сзади меня, в последний раз укнула и затихла. Из скорой вышли два дюжих дядьки — один повыше и помоложе, другой пониже и постарше, у того, который постарше, в руках был большой оранжевый ящик.

— Где пострадавшая? — спросил низкий.

— Вон, — показал я в сторону лежавшей на асфальте женщины.

— Ясно.

Медики присели рядом с телом.

— Что случилось-то? — спросил низкий.

— Я ехал… А она выскочила на дорогу из-за машин.

— Понятно.

— Вроде жива, — сказал высокий.

Они ещё немного поколдовали над женщиной, а та пришла в себя. Я услышал стон и увидел, что она пытается поднять руку.

— Тихо-тихо-тихо, — проговорил низкий. — Давай носилки!

Тут подъехали полицейские. Тоже двое. Один плотный такой, а второго я не разглядел как следует. Плотный представился:

— Лейтенант Степанов. Вы водитель?

— Я.

— Ваши документы?

Я достал из портмоне водительское удостоверение и свидетельство о регистрации.

— Т-э-э-э-к… Заботин Филипп Константинович. Полис страховой имеется?

— Имеется. Он в машине.

— Давайте.

Я принёс ему полис.

— Что случилось, Филипп Константинович?

— Я ехал, а женщина выбежала из-за припаркованных машин. Ну, я её и стукнул… .

— Так… Алкоголь, наркотики сегодня употребляли?

— Да вы что? — возмутился я. — Я никогда…

— Значит, нет?

— Нет!

— Ребята, погодите увозить, мы положение тела зафиксируем, — обратился Степанов к врачам.

— Давайте быстрее, нам везти её надо, — ответил низкий.

Второй полицейский полез в машину и доставил оттуда фотоаппарат, с виду обычную мыльницу. Пощёлкал. Врачи погрузили женщину в скорую.

— Куда везёте? — спросил их Степанов.

— В Новоградскую, — ответил высокий врач.

— Ясно…

Скорая укатила.

— Садитесь в машину, — сказал мне лейтенант.

— В свою? — спросил я.

— Нет, в нашу.

Теперь, когда я знал, что женщина жива и что о ней позаботятся, стало немного легче. И даже полицейская машина показалась мне уютной. Я промок насквозь, а здесь было тепло и сухо. Степанов уселся на водительское место, достал папку и извлёк из неё бланк.

— Пишите, — сказал он, протягивая мне бумагу.

— Что?

— Объяснение.

— Как?

— Как обычно: я, такой, такого-то числа во столько-то часов следовал туда-то, произошло то-то. Ручка есть?

— Нет.

Степанов вздохнул, порылся в карманах, достал ручку и протянул мне.

Я начал писать.

Степанов тем временем вылез из машины, и они вместе со вторым полицейским стали делать какие-то замеры и заносить результаты в книжечку. Потом лейтенант вернулся в салон, достал ещё бумаги и начал составлять схему ДТП. Я писал своё объяснение, и мне казалось, что я никогда не закончу. Степанов тем временем принялся за протокол. Часы показывали одиннадцать с копейками. Я, наконец, закончил писать и отдал объяснение лейтенанту. Дождь почти перестал.

Вдруг сзади подъехала и остановилась ещё одна полицейская машина. Из неё вышел человек и направился к автомобилю, где сидели мы со Степановым. Подойдя, он постучал костяшкой пальца в водительское окно. Степанов опустил стекло.

— Привет, — сказал вновь прибывший мужчина.

— Привет, — ответил Степанов.

— Это водитель? — мужчина кивнул в мою сторону.

— Ага.

— Инспектор Глазьев, — произнёс мужчина, обращаясь ко мне. — Я — дознаватель.

Я не очень понимал, кто такой дознаватель и зачем он нужен, но согласно кивнул головой.

— Выйдите, пожалуйста, из машины.

Я повиновался.

— Документы давай, — обратился Глазьев к Степанову.

Тот протянул дознавателю мои документы. Глазьев мельком взглянул на них.

— Так, Филипп Константинович, расскажите, пожалуйста, что произошло.

«Так, на дворе мочало — начинай сначала, — подумал я с раздражением, — я же вон целое объяснение накатал, возьми да почитай». Но сдержался и решил не ссориться с представителями власти. Я начал рассказывать все с самого начала: как я ехал…

— Куда ехали?

— Домой.

— А где вы живёте?

— Новицкий бульвар, дом 20, квартира 56.

— И что произошло?

— Женщина выбежала на дорогу…

— Вы видели её до того, как она выбежала на проезжую часть?

— Нет, не видел. Она выскочила из-за припаркованной машины.

— Покажите, пожалуйста, место, откуда она выбежала.

— Вот отсюда.

— С какой скоростью вы ехали?

— Не могу точно сказать, но не больше сорока-сорока пяти километров.

— С какой скоростью бежала женщина?

— Ну, я не знаю… Мне трудно на глаз определить… Но она быстро бежала! Она выскочила!

— Вы пытались избежать столкновения?

— Ну, как!? Вы же сами видите, тут узкая дорога. С одной стороны машины припаркованы, а с другой — высокий бордюр. Куда мне было отворачивать? Я по тормозам ударил…

— Вы хорошо себя сегодня чувствуете?

— Да, вполне.

— Какие-нибудь лекарства употребляли?

— Нет.

— Алкоголь, наркотики?

— Нет, я уже говорил вашему…

— Закройте глаза, пожалуйста, и дотроньтесь пальцем до кончика носа.

— Я не пил, — заявил я, тыкая себе в нос указательным пальцем.

— Значит, женщина появилась из-за этого автомобиля?

— Да.

— Какое расстояние было между машиной и потерпевшей в тот момент, когда вы её заметили?

— Ну, знаете, мне сложно оценить… Мне показалось, что она была очень близко. Буквально бросилась под колеса!

— После удара она отлетела вперёд?

— Нет, она упала на капот и ударилась в лобовое стекло, а потом скатилась на землю.

— Где она лежала?

— Вот здесь.

— Вы передвигали тело?

— Нет… Я думал… Может, нужна была помощь, но я… не специалист.

— Вы переставляли машину?

— Нет.

— Так, сейчас вы прочитаете протокол и подпишете, если все правильно… Если с чем-то не согласны, напишите там внизу…

Глазьев протянул мне бумагу. Я стал читать.

— Вроде все правильно…

— Тогда подпишите.

Он протянул мне ручку. Я расписался и вернул протокол дознавателю.

— Это всё?

— Нет, ещё не всё… Сейчас вас отвезут на освидетельствование.

— Какое освидетельствование? — не понял я.

— Медицинское, — спокойно объяснил Глазьев. — Да, и отгоните свою машину к обочине.

Я сел за руль и повернул ключ зажигания. Пришлось проехать вперёд метров тридцать прежде, чем нашёлся просвет между каким-то старым «мерседесом» и японским внедорожником, кажется, «хондой». Я долго и осторожно втискивался между ними — не хватало ещё покорябать кого-нибудь сегодня! Потом вернулся к месту, где случился наезд. Глазьев и Степанов стояли возле машины дознавателя и о чем-то негромко разговаривали. Увидев меня, Глазьев достал из кармана карточку и стал что-то на ней писать.

— Вот, здесь написано, когда и куда вам надлежит явиться, — сказал он, протягивая мне карточку. — И телефон, по которому можно узнать, кто будет заниматься делом. Инспектор Степанов отвезёт вас сейчас в больницу. До свидания.

— До свидания.

И больше я Глазьева никогда не видел.

Мы сели в машину вместе со Степановым и его напарником и поехали. Скоро я понял, что везут меня в расположенную неподалёку 10-ю клиническую больницу, там меня когда-то оперировали по поводу аппендицита. Несмотря на поздний час, в больнице царило лихорадочное оживление. В приёмном покое на каталке лежал пожилой мужчина в тренировочном костюме и отрешённо смотрел в потолок. Рядом с ним стояла такая же немолодая женщина и без конца повторяла: «Говорила я тебе, Петя, говорила….» Что именно она говорила и о чем предупреждала своего Петю, так и осталось неизвестным. На скамейке возле кабинета врача сидел страшного вида бомж, нянчивший свою забинтованную руку. Когда мы со Степановым проходили мимо, он слегка наклонился вперёд и прохрипел: «Мужики, закурить не найдётся?» Никто ему не ответил. Навстречу по коридору ковылял молодой человек с забинтованной головой, его поддерживала под руку молодая полненькая медсестра. «Интересно, что с ним случилось? Упал что ли откуда-то?» Но и этого я не узнал. Инспектор провёл меня на второй этаж и усадил на стул возле одного из кабинетов, а сам куда-то ушёл. Здесь было тише, чем на первом этаже. Я сидел и прислушивался, пытаясь понять, есть кто-нибудь в кабинете или нет. И тут у меня в кармане зажужжал телефон. Звонила Лена.

— Ку-ку! — сказала она весело. — Ты дома? Собираешься?

Вот уже неделю жена с детьми была на море в Бургасе. И на следующий день рано утром я должен был лететь к ним.

— Нет, я не дома, — я почему-то старался говорить негромко, хотя вокруг никого не было.

— А где?

— Слушай, тут неприятность со мной приключилась…

— Какая?

— В общем, я в аварию попал…

— Ой! — вскрикнула Ленка. — Ты цел?

— Я-то цел… Но… одна женщина пострадала.

— Женщина? Какая женщина?

— Я её не знаю. Пешеход. Одним словом, я её сбил…

— Насмерть!?

— Нет, к счастью, не насмерть…

— Ну, слава богу! — облегчённо вздохнула Ленка. — И что теперь будет?

— Не знаю. Следствие какое-то, наверное, будет. Разбираться надо, кто виноват и…

— А ты что сильно гнал? — поинтересовалась жена.

— Да ничего я не гнал! Это она гнала! Мчалась, как угорелая, выскочила на дорогу прямо у меня перед носом…

— Ты Кириллу позвонил?

— Ну, конечно, позвонил.

— И что он говорит…

— Пока ничего не говорит, он в командировке, через неделю вернётся…

— Слушай, не волнуйся, я думаю, он все разрулит, как надо…

Я ощутил лёгкий укол ревности, как ощущал всегда, когда Ленка в моем присутствии хвалила какого-нибудь мужчину или высоко отзывалась о его деловых качествах. Но устраивать сцены ревности было как-то не к месту.

— Будем надеяться…

— Слушай, Фил, может, надо будет денег дать?

— Каких денег? Кому?

— Ну, женщине этой… Чтоб она там претензий особых не предъявляла. Типа на лечение.

Я не мог не отдать должное практической смётке мой супруги. Я об этом даже не подумал. А ведь, действительно, она может вчинить мне гражданский иск, потребовать возмещения медицинских расходов. Ох, угораздило же меня!

— Фил, то есть получается, что ты не приедешь? — спросила Ленка.

— Чёрт! Я не знаю…

— Тебе арестовали?

— Да вроде нет пока. Меня на освидетельствование в больницу привезли, ну, что я не пьяный…

— А ты не пьяный? — заинтересовалась жена.

— Да иди ты! Сама знаешь, я никогда за руль пьяный не сажусь!

— Знаю, знаю, мусик! — заговорила ласково Ленка. — Но вдруг… Жена с детьми уехала. Может, кто-нибудь на тебя дурно влияет… Хи-хи…

— Вот тебе и хи-хи! Слушай, ты это… Детям не рассказывай пока… Скажи там, что у папы много работы, вынужден задержаться… В общем, сформулируй, ладно?

— Ладно. Они огорчатся.

— А ты огорчишься?

Ленка чуть помедлила с ответом.

— Да, я тоже огорчусь, мой дорогой лихач!

Внутри у меня все заныло. Мне жутко захотелось вернуться на два часа назад, когда жизнь была ещё светла и безоблачна. «Черт! Черт! Зачем я только поехал этими «огородами»? Ехал бы себе по проспекту, ничего бы не было! И не сбил бы я эту бестолковую бабу, и не сидел бы сейчас в этой дурацкой больничке! И главное — не боялся бы! А что будет, если меня, правда, осудят? Что могут дать? Реальный срок? Или условный? Или что? Где-то прочёл недавно: мужику, сбившему девушку на пешеходном переходе, присудили два года в колонии-поселении? Что такое поселение? Дьявол! А что будет с детьми? А что будет с работой? А Ленка? Останется или уйдёт? Она ведь не любит запаха поражения…» Мне вдруг захотелось заскулить, заплакать, вывалить все эти мои страхи перед Ленкой, пожаловаться на свою несчастную судьбу. Но я знал, что делать этого нельзя. Моя жена не любила проявлений слабости. Я должен был проследовать на эшафот с лёгкой ироничной улыбкой на губах. А, может, и правда, так лучше?

В этот момент в конце коридора показался инспектор Степанов в сопровождении врача.

— Так, мать, тут, кажется, меня идут расстреливать… Лети на станицу, родимая, расскажешь…

— Хватит трепаться! Что там случилось?

— Врач идёт… Анализ брать. Я тебя обнимаю, поцелуй за меня детей. И не волнуйтесь — все будет нормально!

— Конечно, все будет нормально, — подхватила Ленка. — Целую! Пока! Звони!

Ещё минуту назад я пребывал в глубоком унынии, а теперь чувствовал, как ко мне возвращается уверенность. Мы ещё поборемся, Кира поможет всё сделать правильно, если надо будет, заплатим денег… С таким настроением вполне можно было жить, но, к сожалению, я знал, что страх и неуверенность вернуться ещё не раз  и что мне долго — дни? недели? — предстоит качаться на этих волнах. От отчаяния к надежде и от надежды к отчаянию.

Полицейский и врач подошли ко мне.

— Здравствуйте, — произнёс доктор, усталый мужчина в мятом белом халате.

— Здравствуйте, — ответил я, вставая.

— Проходите!

И мужчина толкнул дверь кабинета.

Инспектор остался с наружи.

В кабинете снова начались старые разговоры. Как вы себя чувствуете? Употребляли алкоголь или наркотики? Принимали лекарства? Какое сегодня число? Сколько видите пальцев? Встаньте, пожалуйста. Пятки вместе, носки врозь, руки вытянуты перед собой. Садитесь. Давайте возьмём у вас кровь…

После этого доктор вывел меня в коридор и снова усадил на стул. Степанов отсутствовал. Я стал ждать. На часах был уже двенадцатый час. Господи, когда же это кончится? Спустя несколько минут доктор вышел из кабинета и огляделся, видимо, в поисках инспектора. Не найдя его, сунул мне бумагу.

— Вот, отдадите ему…

И скрылся.

— Спасибо, — сказал я закрытой двери.

Бумага была заключением. «Признаков опьянения не обнаружено, взята кровь», — успел прочитать я. Явился Степанов, забрал у меня документ и сказал, что я пока могу быть свободен. Про себя я отметил это «пока». Мне очень хотелось поподробнее расспросить полицейского, что теперь будет и что мне грозит, но я понимал, что он, скорее всего, не скажет ничего определённого.

— То есть я могу домой ехать? — на всякий случай переспросил я.

— Да.

— Слушайте, а вы не можете меня подбросить обратно к машине? — спросил я, и сам подивился собственной наглости.

Инспектор с сомнением посмотрел на часы.

— Ладно, давайте, — сказал он.

 

Когда я, наконец, оказался дома, на дворе уже стояла глубокая ночь. В квартире было темно и пусто. Я прошёл на кухню и попытался понять, хочется мне есть или нет? Не получив от организма ясного ответа, я налил себе стакан кефира и взял с полки овсяное печенье. «Кажется, в кефире тоже есть какие-то градусы… — вспомнил я. — И если напьёшься кефира и тебя остановят…» Но дальше думать уже не хотелось. Усталость брала своё. У меня хватило сил только почистить зубы и разобрать постель. Всю ночь мне снились какие-то путанные, сложно сочинённые сны по мотивам событий прошедшего дня. Но стоило мне открыть глаза, как все ночные видения испарились без следа. Зато навалилась тяжкая реальность, и положение моё вновь представилось мне в самом мрачном свете. Я отношусь к той категории людей, которые предпочитают носить и постепенно переваривать проблемы в себе, а не искать облегчения, выбалтывая своё горе окружающим. Мне одинаково тяжко и сочувствие, и злорадство окружающих. Поэтому, встав в то утро с постели, я твердо постановил, что никому не расскажу о совершённом мною наезде. «Знать будут только Кирилл и Ленка», — решил я. И тут вспомнил, что дознаватель Глазьев вручил мне карточку с телефоном, по которому надо позвонить, чтобы узнать, как обстоит моё дело. Или как обстоят мои дела? Я представил, как звоню в полицию и спрашиваю: «Привет, ребята! Как там мои дела?» И впервые за утро улыбнулся. Может, действительно, всё не так плохо?  Я прошёл в прихожую и стал шарить в карманах куртки. Да, вот она! Позвонить? Нет, наверное, ещё рано. Я наскоро позавтракал и спустился во двор к машине. «Ласточка моя! — думал я, осматривая свою «тойоту». — Досталось тебе бедной!» Впрочем, повреждений было немного. Фары целы. Треснуло лобовое стекло. Небольшая вмятина на капоте, и, кажется, он немного сдвинулся. Как и бампер. Решётка радиатора тоже вроде цела… Хотя нет, вот тут какая-то трещина… Или она раньше появилась? Крови нигде не было видно. «Наверное, это она ударилась головой об асфальт, — подумал я. — Кстати, я не спросил, можно ли отдавать машину в ремонт? Наверное, лучше подождать, вдруг нужно будет для какой-нибудь там экспертизы…» Постояв немного возле машины, я решил не садиться в этот день за руль и отправился на работу на метро.

В обеденный перерыв я вышел на лицу, чтобы никто не слышал, и позвонил в полицию. Мне пришлось снова пересказать всю историю с самого начала. Человек на другом конце что-то долго искал и сверял, а потом сообщил, что дело моё ещё не поступило и что звонить надо дня через два. Я испытал смешанное чувство — облегчения и досады.

Через два дня мне сказали, что делом моим занимается следователь по фамилии Куницын и дали телефон. Я позвонил.

— Куницын, — раздался в трубке бодрый голос.

Я представился и снова начал пересказывать краткое содержание предыдущих серий.

— Да-да, я в курсе, — перебил меня Куницын. — Приходите ко мне… э-э-э… завтра, в двенадцать часов.

— Куда?

Он назвал адрес, и на том разговор наш закончился.

На следующий день я явился, куда было сказано. Куницын оказался очень молодым, безусым человеком с густыми русыми волосами, ясными голубыми глазами и румянцем во всю щеку. «Малокровие у него что ли?» — с тревогой подумал я. Полицейский сидел за большим письменным столом, заваленном папками с делами. Его мобильный постоянно звонил, поэтому прошло не меньше десяти минут прежде, чем мы смогли начать разговор.

— Ну-с? — бодро произнёс следователь. — Вы, значит, и есть Заботин Филипп Константинович?

— Так точно! — отрапортовал я.

— Документ попрошу.

Я протянул ему паспорт.

— Отлично, отлично! — пробормотал Куницын и стал рыться в горе папок у себя на столе. Извлёк одну и положил перед собой.

— У нас с вами, чтобы вы понимали, происходит допрос, — радостно сообщил он мне.

«Чего ты так радуешься? — зло подумал я. — Кому война, а кому мать родна?»

Дальше все пошло по кругу. Расскажите, как все произошло. С какой скоростью вы двигались? И так далее и тому подобное. Единственное отличие заключалось, пожалуй, в том, что Куницын не спрашивал меня, употреблял ли я в тот вечер алкоголь. Очевидно, он уже ознакомился с медицинским заключением. Я давал дежурные ответы на дежурные вопросы, а сам все всматривался в лицо полицейского, пытаясь понять, как же обстоят мои дела. Мне показалось, что дело моё Куницыну не очень интересно, что слушает он меня в пол-уха и что вообще мысли его где-то далеко. Но я не мог понять, хорошо это или плохо для меня. Довольно скоро вопросы по существу у Куницына иссякли, и он стал расспрашивать меня о том, где я работаю, есть ли у меня семья, и интересоваться другими, как мне казалось не имеющими отношения к делу вещами. Потом он вдруг захлопнул папку и объявил, что больше вопросов ко мне не имеет и что на сегодня мы закончили. И тут же словно в подтверждение на его столе громко зазвонил городской телефон — и это было, как звонок с урока. Но я ещё не был готов закончить наш разговор. И пока Куницын беседовал по телефону, я пытался сформулировать беспокоившие меня вопросы. Вопросов было много, и мне никак не удавалось расставить их по порядку. Поэтому, когда следователь, наконец, положил трубку, я только выпалил:

— А что будет дальше?

Куницын посмотрел на меня своими небесно голубыми глазами, сложил на столе руки, как примерный школьник, и, слегка наклонившись вперёд, произнёс:

— Дальше? Дальше будет то, что положено, то есть следствие. А цель следствия — установить, была ли вина водителя в произошедшем дорожно-транспортном происшествии. С этой целью в самое ближайшее время, а если быть точным, то в течение недели, будет назначена автотехническая экспертиза. Она должна помочь выяснить, была ли у водителя техническая возможность избежать столкновения. Кроме того, будет проведено судебно-медицинское исследование с целью выяснить характер и степень тяжести травм, нанесённых потерпевшей. Затем по результатам всех этих… мероприятий будет вынесено решение о возбуждении уголовного дела или об отказе в возбуждении такового.

При упоминании уголовного дела мне снова стало нехорошо, но упоминание о возможности отказа в возбуждении несколько подбодрило меня.

— Скажите, а вам уже что-нибудь известно… о степени тяжести? — пробормотал я.

— Ну, я же говорю: пока официальных результатов обследования у меня нет, но по предварительным данным потерпевшая получила черепно-мозговую травму, ушибы, в общем, пока так…

— Простите, а я могу узнать, как зовут потерпевшую?

— Можете, — с готовностью сообщил мне Куницын. — Это секретом не является.

Он сверился с какой-то бумагой в папке.

— Т-а-а-к… Потерпевшая. Грибова Галина Викторовна. 1958 года рождения. Место рождения — Москва. Зарегистрирована по адресу: улица Мусоргского, 10…

Я вздрогнул. Женщина жила в нашем доме. В какой же, интересно, квартире?

— … Квартира 36.

«Это — второй подъезд, кто жил в этой квартире, я, конечно, не помню, — подумал я.  — Может, я даже её и знал… Хотя фамилия мне ничего не говорит».

— А как долго она проживает… зарегистрирована по этому адресу? — поинтересовался я.

Куницын снова заглянул в бумагу.

— Последние двадцать лет, — сказал он.

«Я переехал из дома на Мусоргского двадцать пять лет назад, даже уже больше… Значит, скорее всего, мы не с ней не пересекались».

— А где сейчас находится гражданка Грибова?

— В Новоградской больнице, куда она была доставлена с места происшествия.

— А я могу её навестить?

— Закон вам этого не запрещает.

— Нет, вы не подумайте, я не собираюсь… там оказывать давление или что-то такое… — стал торопливо объяснять я.  — Просто узнать, как она себя чувствует, не нужна ли помощь какая-нибудь…

—  А я ничего такого и не думаю, и даже поддерживаю ваше намерение, — заявил Куницын, и на лице его впервые за все время разговора появилась какое-то человеческое выражение. — Знаете, люди в такой ситуации ведут себя… м-м-м… очень по-разному. Между тем, закон возлагает на водителя обязанность возместить ущерб пострадавшему, даже если вина его в аварии отсутствует… Да и не только по закону…. По-человечески это правильно. Конечно, навестите её. Что касается, наших с вами дальнейших разговоров, то я вас вызову.

На том мы и расстались.

Следующий день прошёл в сомнениях: надо ли навещать потерпевшую Галину Викторовну или не надо? По-человечески, и тут я с Куницыным был совершенно согласен, надо было поехать. Но как только я представлял себе эту встречу, мне становилось не по себе. Что я ей скажу? Извинюсь? А ей нужны мои извинения? Я попробовал поставить себя на её место. Вот я лежу в больнице — весь побитый и переломанный, и вдруг ко мне является некто. Здрассьте, это я вас изувечил, но поверьте не со зла, примите, значит, мои самые искренние… Как бы я стал реагировать? А черт его знает! Может, и послал бы. Вот, и она может… «Ага, значит, опасаешься, что тебе нахамят в ответ на твой благородный порыв? Хочешь гарантированного прощения? Чтобы она при твоём появлении растрогалась: ах, Филипп Константинович, это я сама во всем виновата и потому отказываюсь от любых материальных и иных претензий! И вы заплачете друг у друга на груди… Так хочешь?  — размышлял я. — Ну, да, как-то так. И страшно, что будет не так, что вместо этого будут стоны, проклятия и скрежет зубов. Ну, не то, чтобы страшно, но неприятно. Ну, уж извини, вся ситуация неприятная, надо через это пройти!»

«А почему я вообще должен извиняться? Вина моя, между прочим, пока не установлена. Неизвестно, кто ещё больше виноват! — продолжал я вести внутренний диалог. — «Хоботов, это мелко!» Автомобиль, как говорит Кирилл, — источник повышенной опасности… А, может быть, ты просто стесняешься? Как всегда стеснялся первым подойти к незнакомому человеку? Черт, может, и стесняюсь… Короче так: поедешь к ней в больницу, поговоришь, извинишься… Всё-таки извиняться? Ничего, не развалишься! Ну, если не хочешь извиняться, вырази сожаление… Точно! Отличная формулировка! Ты же сожалеешь о случившемся? У-у-у, еще как сожалею! Ну вот, и отлично, скажешь ей об этом! Предложишь помощь. В разумных пределах. Если вдруг встретишь холодный приём или, не дай бог, агрессию со стороны потерпевшей, быстро покинешь место действия. А если не встретишь, поговорите спокойно… Кстати, интересно, жили мы с ней в доме в одно время или нет? И кого она в доме знает? Наверняка, найдутся общие знакомые… А это, как показывает опыт, всегда разряжает обстановку».

На следующее утро я позвонил в Новоградскую и справился о состоянии больной Грибовой, поступившей поздно вечером 17 сентября. Медсестра — или кто там у них на телефоне? — попалась словоохотливая. Она сообщила мне, что Грибова была сначала помещена в реанимацию, но уже через день переведена в обычную палату. «Добрый знак! — подумал я. — Видимо, жизни её вне опасности». Медработница рассказала мне также, что у больной диагностировано сотрясение мозга, а кроме этого, есть ушибы, порезы и ссадины. Я спросил, допускают ли к ней посетителей? Мне ответили, да. Часы для посещения — с 16-то до 18-ти. Я поблагодарил милую женщину и повесил трубку.

После этого я направился к начальству и отпросился с работы, сославшись на необходимость навестить в больнице родственницу, попавшую в аварию. Как видно, это было неправдой лишь отчасти. К больнице я подъехал без десяти четыре. Отделение, где лежала Грибова, располагалось на четвёртом этаже. Посетителей в тот день было немного. Впрочем, не только посетителей, но и больных и врачей я почти не видел. В отделении царила тишина. В комнате с табличкой «Ординаторская» было пусто, никого не нашёл я и в «Процедурной». И уже  было собирался двинуться по палатам, но тут в конце коридора появилась молодая женщина-врач. Или медсестра.

— Вы к кому? — спросила она, подходя поближе.

— Э-э-э… Я хотел бы видеть потерпев… больную Грибову.

— 406-я палата, — бросила женщина, — только наденьте халат. И бахилы тоже!

— А где у вас бахилы?

— Внизу надо было взять, — наставительно сказала женщина.

— Простите, я как-то не сообразил…

— Ладно, идите так.

— А халат?

— Вон, на вешалке.

Я снял со старой деревянной вешалки единственный висевший там халат. Он был маленького размера, и я едва не порвал его, пытаясь надеть. В конце концов, просто накинул на плечи.

406-я палата оказалась большой светлой комнатой на шесть коек, из которых заняты были только две. Справа у окна лежала старушка, маленькая, сухонькая и совершенно седая. Глаза у бабушки были закрыты, и лежала она очень тихо. Так что можно было подумать, что она уже умерла. «Нет, — решил я, — будем считать, что старушенция просто спит». И посмотрел налево. Там на кровати — не у окна и не у двери, а посередине — лежала женщина, очевидно, это и была Галина Грибова. Голова у женщины была забинтована, поэтому я не мог рассмотреть её лицо. И от этого я испытал какое-то смутное разочарование. Были видны только глаза, в ту минуту — закрытые, губы, красивой формы, чуть припухлые, и подбородок, уже начавший терять форму. «Сколько ей лет? — попытался быстро сосчитать я. — Следователь сказал, она пятьдесят восьмого года, значит, где-то пятьдесят семь или пятьдесят восемь». Я осторожно взял стул, поставил его в проходе между кроватями и сел. Женщина никак не реагировала на моё появление. Быть может, она спала. Я несколько секунд молча смотрел на неё, потом откашлялся и негромко произнёс:

— Здравствуйте! Вы — Галина Викторовна?

Глаза у женщины открылись, но смотрели они не меня, а в сторону и вверх.

— Вы меня слышите?

Женщина ничего не ответила и молча продолжала смотреть куда-то вдаль.

—  Меня зовут Филипп…Филипп Константинович Заботин… Вы меня не знаете… То есть мы с вами не знакомы…

Грибова по-прежнему никак не реагировала на меня. И это нервировало и лишало уверенности.

—  Я… В общем, я — тот человек, который сбил вас… — выпалил я, наконец.

Глаза у женщины моргнули, но она ничего не сказала.

— Я хочу сказать, что мне очень жаль, что так получилось, — произнёс я, медленно и чётко выговаривая слова.

«Черт, слышит она меня или нет?»

— Вы знаете, я вообще-то очень внимательный водитель… Ни разу в жизни не попадал в серьёзные ДТП… Тем более в такие, чтобы кто-то пострадал…

«Зачем я ей это говорю? Кого интересует твой послужной список?»

Женщина по-прежнему молча глядела в потолок.

— Это все, конечно, очень неприятно…

«Ещё одна ценная мысль…»

— И я, конечно, готов со своей стороны…. Если нужна какая-то помощь, лекарства там или что-то ещё… Взять на себя расходы… Оплатить…

Грибова молчала.

Я чувствовал, что запас слов, которые я мог сказать этой женщине, стремительно иссякал.

— Я надеюсь, что с вами все будет хорошо, — сказал я и замолчал.

В комната воцарилась тишина.

«Все, теперь остаётся только встать и уйти», — подумал я.

Но при этом я знал, что если уйду сейчас, то будет ощущение, что я не сделал того, что следовало. Не выполнил урок. Я вдруг вспомнил, как однажды в детстве украл почтовые марки. Я был страстным филателистам. Теперь даже странно вспоминать, сколько волнения у меня вызывали эти маленькие кусочки бумаги с картинками. Так вот, у моего школьного приятеля Сережи были редкие старые марки Персии и Сиама. Я очень хотел заполучить их и предлагал другу обмен, но он отказывался. И тогда я их украл. Не помню точно, как я спалился, но мама меня разоблачила и велела вернуть похищенное. И извиниться. Я шёл домой к Серёге, шёл очень медленно, выдумывая разные способы, как избежать публичного унижения. Например, бросить конверт с марками в почтовый ящик, а маме сказать, что никого не застал дома… Но я знал, что тогда мне не засчитают попытку.

«Вот и сейчас — если я просто встану и уйду, мне не засчитают попытку. Вернее, я сам себе не засчитаю. Хотя почему? И что я должен сделать, чтобы задание можно было считать выполненным? Добиться от женщины хоть какого-то ответа? А если она не хочет со мной разговаривать? Или, может быть, она просто плохо себя чувствует? Если не ошибаюсь, при сотрясении мозга люди испытывают тошноту и другие неприятные ощущения… Может, ей хочется, чтобы я просто ушёл? И это лучшее, что я могу для неё сейчас сделать? Как поступить?»

Молчание длилось…

—  А вы знаете, Галина Викторовна, что мы с вами жили в одном доме? — вдруг сказал я. — Ну, в смысле я когда-то давно, в детстве-отрочестве-юности, жил в доме, где вы теперь живёте… Мусоргского, 10. Мне следователь сказал, что вы живёте в квартире №36. Это — второй подъезд, я знаю… А мы с родителями жили в первом подъезде, в 16-й квартире…

Грибова не произнесла ни звука в ответ на мою неожиданную тираду, но её руки… Руки как руки, обычные руки немолодой женщины, которая, видимо, сама каждый день моет посуду и выполняет другую домашнюю работа. С не очень аккуратно подстриженными ногтями и частично утраченным маникюром. Со взбухающими венами и мелкими пигментными пятнами… Эти руки, которые до того момента неподвижно лежали поверх одеяла, вдруг сжались в кулаки и тут же разжались. Это было так неожиданно, что я осёкся. Она меня слышала.

— Да, мы жили в первом подъезде на шестом этаже, — продолжил я после краткой паузы. — И окна у нас выходили на две стороны — на улицу и в двор… И с нашего балкона хорошо был виден вход с улицы — «большие ворота». Так все говорили… Конечно, в те годы никаких ворот там уже не было, а был просто въезд, неширокая асфальтовая дорожка… Хотя родители рассказывали, что когда-то ворота там действительно были. Впрочем, в 50-е годы у нас во дворе много чего было… Был даже настоящий теннисный корт, на месте, где потом была хоккейная коробка. И дедушка маминой подруги Анны Борисовны Невесёловой, Александр Александрович, генерал и медицинское светило, играл там в теннис со своей женой Варварой Бернгардовной, говорят, очень строгой дамой…

«Зачем я ей это все рассказываю?» — в смятении думал я.

— Я не знаю, сколько вы живёте…. ну, в этом доме. Может быть, у нас есть даже общие знакомые… Хотя это не важно… Просто я много лет здесь прожил. Тут ведь раньше много народу было, до того, как расселили все эти домишки с той стороны… Много ребят было, дворовых приятелей. Ваня Чалец, Захар Богданов, он потом известным художником стал и в Америку уехал, Леша Данилов…

Мне показалось, что женщина вздрогнула. Вернее, не вздрогнула даже, а как будто напряглась.

— Простите, я тут болтаю, а вы, может, себя плохо чувствуете?.. Я вас не утомил?

И тут женщина впервые ответила. Она слегка приподняла левую руку и слегка поводила ею из стороны в сторону, что можно было вполне расценить как отрицательный ответ на мой вопрос. И я стал рассказывать дальше.

— А у Лешки Данилова была старшая сестра — Галя. В неё были поголовно влюблены все мальчишки нашего двора и окрестностей. Боже, какой красивой она мне казалась! Она считалась… Нет, не считалась, она была самой красивой девочкой в округе! На этот счёт существовал какой-то удивительный и нерушимый консенсус: Галя Данилова — это да! Хотя, казалось бы, у всех разные вкусы, и девочки всем разные нравятся… А тут нет! У всех она вызывала похожее чувство. Не знаю, восхищения что ли… Когда она шла по двору, вся наша ватага замолкала и провожала её взглядом. И только кто-нибудь тихо вздыхал: «Данилова пошла!» И все, и никаких тебе шуточек или циничных замечаний. Она не обсуждалась! Она была выше критики! Она была недостижимым идеалом! И это все чувствовали… Мне потом всю жизнь нравились лица её типа: высокие скулы, светлые глаза — серые или серо-голубые, каштановые волосы. И длинные ноги. И чтобы обязательно в джинсах. Она ходила в потёртых голубых джинсах, тогда это был высший шик! Сколько же ей… нам тогда было лет? Мне было лет тринадцать, Лёшка старше года на два, а она ещё постарше. В общем, лет пять-шесть между нами было. Сейчас это уже не кажется такой большой разницей, а тогда — пропасть…

Я замолчал и снова посмотрел на Грибову. Вышел ли я рамки приличий? Зачем я здесь сижу? Почему делюсь с совершенно незнакомой женщиной своими отроческими воспоминаниями? Какое к ней это имеет отношение? Кажется, я уже отработал повинность — и по времени, и по количеству произнесённых слов. Я сделал попытку уйти.

— Я, наверное, вас утомил… Извините…ещё раз, что все так нескладно вышло. Но я, повторяю, готов, если надо…

И тут женщина снова подняла руку, словно прерывая меня. И что-то сказала, но я не разобрал что.

— Что, простите? — переспросил я, слегка наклоняясь вперёд.

— Не уходите… — прошептала женщина. — Расскажите ещё про себя и про девушку эту…

«Господи, может, она одинокая? — подумал я в смятении. — Может, ей поговорить не с кем? Хотя вроде бы нет…» На тумбочке возле кровати Грибовой стояла явно домашнего вида кружка с изображением смешного кота, пачка вишнёвого сока, прозрачный полиэтиленовый пакет с грушами и яблоками и какие-то яркие журнальчики. «Нет, кто-то у неё здесь был… Не совсем она заброшенная тётенька… Ну, может, ей скучно? Есть ведь такие люди, которым обязательно нужна компания», — рассуждал я.

— Да что ж рассказывать-то? — пробормотал я, собираясь с мыслями. — Нечего особенно рассказывать… Конечно, между нами ничего не могло быть. Я был в неё влюблён безответно, на расстоянии… Да, на расстоянии… Хотя, однажды, знаете ли, едва не преодолел это расстояние и не объяснился! Назовём это… историей с балконом.

Я улыбнулся при воспоминании о том давнем происшествии.

— А дело было так. Шёл год, я так думаю, семьдесят восьмой. То есть Гале было уже лет двадцать или девятнадцать. Взрослая девушка! А мне, значит, пятнадцать стукнуло. По сравнению с ней — пацан, хотя вроде как и не совсем пацан… Смотрел я тогда на девочек уже другими глазами, не как в двенадцать… Дом наш, вы знаете, стоит торцом к Мусоргского. И ближе к улице наш — первый подъезд. И с балкона хорошо видны «большие ворота». Все получилось случайно. В то лето родители заставили меня шкурить письменный стол. Хм… сейчас объясню. Письменный стол мне купили, когда я поступил в первый класс. Обычный стол — однотумбовый, с пятью ящиками, темно-коричневого цвета. Рядовая продукция советской мебельной промышленности. Я его любил, но за восемь лет учёбы порядком загадил. Я проливал на него чай и чернила, писал фломастерами разные слова и вырезал ножиком всякие варварские узоры. И дело кончилось тем, что однажды загнал себе в ладонь здоровенную занозу. Мать рассказала об этом отцу. Папа пришёл в мою комнату, что делал, надо сказать, редко, осмотрел стол и заявил тоном дедушки из горьковского «Детства»: «Мы деньги не печатаем, новый стол покупать тебе не будем. Приведёшь в порядок старый! Как? Очень просто — снимешь шкуркой «культурный» слой…» При этих словах отец поскрёб ногтем украшавшую столешницу надпись «KISS forever» и усмехнулся. «… А потом покроешь лаком. Будет как новый!» Надо сказать, что я совсем не воспринял это как наказание, скорее, как развлечение. На следующий день выгрузил из ящиков стола скопившееся там барахло, вынул сами ящики. После этого мы с отцом вдвоём вытащили стол на балкон. Мне вручили рулон крупнозернистой шкурки — для грубой обдирки или рулон мелкозернистой — для чистовой и щётку — для смахивания пыли. Рабочих часов мне установлено не было, но управиться надо было до начала учебного года. На дворе стоял август, и времени оставалось не так много. Я прикинул, что горбатиться мне надо ежедневно часа по два-три. Дни стояли жаркие, и работать я начинал под вечер, когда солнце уже садилось. Шкурение стола оказалось занятием нетрудным, но однообразным, и скоро мне наскучило. Я постоянно отвлекался, смотрел на машины, въезжавшие во двор, пытался сквозь густую зелень деревьев разглядеть, что делается на футбольной площадке. Большой удачей было, если внизу проходил кто-то из моих приятелей, тогда я на некоторое время прерывал работу, и мы болтали о том, о сём. И вдруг… Это случилось то ли на второй, то ли на третий день моей трудовой вахты. В шесть пятьдесят вечера. Я в тот момент оторвался от стола, вытер пот со лба и, перегнувшись через перила балкона, стал смотреть вниз на «большие ворота». Дорога была пуста. Никто не входил и не въезжал во двор. И вдруг из-за поворота появилась она — Галя Данилова. Скорее всего, она приехала на троллейбусе и шла домой от остановки. И вот она вышла из-за угла и, не спеша, пошла по направлению к дому. У меня просто дыхание спёрло от восторга…

Я прикрыл глаза и… И в эту секунду в голове у меня словно что-то щёлкнуло. И я был уже не сорокалетним мужчиной, сидевшим в больничной палате и рассказывавшем что-то незнакомой женщине. Я снова был пятнадцатилетним мальчишкой в том далёком августовском дне. Картина, развернувшаяся в моей памяти, была необыкновенно яркой. Я почувствовал запах дерева, исходивший от ошкуренной столешницы. Увидел солнце, клонившееся к закату, и освещённые крыши домов напротив. И увидел её…

…Она шла от ворот к дому. Шла медленно, не оглядываясь по сторонам. Вся такая прямая и, как мне казалось, строгая. На ней была лёгкая белая блузка и  простая серая юбка, а на плече висела чёрная кожаная сумка. Волосы она собрала в хвост, и лицо её было открыто. Я не мог оторвать от неё взгляда. «А вдруг она поднимет голову и увидит меня? — подумал я. — Что мне тогда делать? Спрятаться? Или помахать ей рукой? Но ведь мы не знакомы, то есть она знает меня в лицо, помнит, наверное… А может, и не помнит?» Я представил, как выгляжу снизу. Вот она поднимает глаза и видит, как какой-то чел машет ей — привет, мол! Что она сделает? Скорее всего, не ответит, а я окажусь полным дураком. Нет, не надо! Пусть она не поднимает глаз, пусть идёт так, медленно, глядя прямо перед собой. Идёт такая невыразимо прекрасная! А я буду смотреть… буду  смотреть… Я, знаете, не особый знаток и любитель поэзии, больше прозу… Но бывают такие стихи, которые ты вроде бы знаешь, но до определённого момента не понимаешь… Поэт до нас уже испытал нечто прекрасное или, наоборот, ужасное и записал. Но мы не понимаем, не чувствуем, пока с нами не произойдёт что-то похожее… Вот и «Я помню чудное мгновение…» барабаним в школе без чувства, без толка, без расстановки, пока в один прекрасный день не случится… И слова, которые лежали в памяти, как старые, непригодившиеся вещи вдруг оживают и обретают смысл… В общем, я помню, помню чудное мгновение!.. Весь вечер и следующий день я был под впечатлением увиденного. Ходил, как на пружинках. Мне хотелось творить добро и говорить людям приятное. Я прибрал у себя в комнате, помыл посуду, выбросил мусор и сходил за продуктами. «Что такое? — поинтересовалась мама. — Ты в порядке?» «В полном!» — ответил я и с удвоенной силой взялся за обработку своего многострадального стола. В тот день я заступил на работу часов в пять и каждые десять минут поглядывал на дорогу в надежде снова увидеть Галю. Не то, чтобы у меня были какие-то основания думать, что она появится. Но я верил! Я надеялся на чудо. И оно свершилось. Без десяти семь вечера Галя появилась из-за угла. И так же, как накануне, неспешно пошла к дому. На этот раз на ней было летнее сиреневое платье, перехваченное тонким пояском, и волосы она распустила. И только чёрная сумка была прежняя. И снова она прошла, не оглядываясь и не поднимая головы, а я стоял и смотрел, пока густая листва росших возле дома лип не скрыла её. Сколько нужно времени, чтобы небыстрым шагом пройти расстояние от «больших ворот» до дома? Двадцать, тридцать секунд? Минуту? Для меня это были сказочные волшебные мгновения, мне хотелось, чтобы они длились и длились. Когда Галя оказалась в тени деревьев, я совершил опасный трюк — перегнулся через перила и, вытянув шею, посмотрел налево. Там, на уровне третьего подъезда, в кронах деревьев был просвет, и можно было увидеть идущего по дорожке человека. Секунда, другая, и в просвете мелькнуло сиреневое платье… Теперь все. Занавес опустился.

Ситуация требовала осмысления. Два дня подряд в одно и то же время девушка возвращалась откуда-то и входила во двор. На дворе стояло лето, значит, это был не институт, где она могла бы учиться. Может быть, она чем-то занималась — танцами, пением, английским языком? Каждый день? Вряд ли. Оставалось одно — Галя где-то работала или подрабатывала во время каникул. Интересно где? И давно? От мысли, что я мог пропустить много таких её появлений, мне становилось обидно. До конца августа оставалось не так много времени, и Галина работа, если это была временная работа, могла закончиться. Значит… Значит что? Никакого внятного вывода из всего этого я пока сделать не мог. Я с нетерпением ждал третьего вечера. С утра погода вроде как начала портиться, небо затянуло облаками, и я пал духом. Нет, я был готов стоять на балконе в любую погоду, но вот Галя… Если будет дождь, она раскроет зонт, и я не увижу её лица! Полдня я мучился страхами и сомнениями, но после обеда погода наладилась. Сначала солнце появилось в разрывах туч, а потом пелена и вовсе распалась на отдельные облака, которые чинно поплыли в голубой вышине. Короче, к вечеру погода снова была что надо. В шесть сорок девять я был на посту. В шесть пятьдесят ничего не произошло. Я заволновался. Прошло ещё две или три минуты. Ничего. Неужели она сегодня не придёт? Я смотрел на угол, из-за которого выходила Галя, не в силах оторваться. Галя появилась в семь. Бинго! Как я был счастлив! «Наверное, троллейбус пришёл позже», — думал я. В тот вечер на Гале снова была серая юбка, но вместо белой блузки — голубая рубашка с погончиками. Волосы собраны в пучок на затылке. Ей это так шло! Опять тридцать секунд наслаждения и уверенность, что и назавтра я снова увижу её.

Однако на следующий день меня ждал удар. Заняв вечером наблюдательную позицию, я напрасно прождал целый час. Галя не появилась. Тщетно я пытался убедить себя, что ничего страшного не произошло, что она могла вечером после работы пойти куда-то (куда? с кем?) или вернуться другим домой путём. Ничего не помогало. Эйфория сменилась унынием. А что если я больше её не увижу? От этого на душе у меня делалось тоскливо. За ужином мама спросила, не заболел ли я? Я ответил, что здоров, только немного устал. Мама спросила, не слишком ли много я вожусь со столом? Папа хмыкнул, а я лишь помотал головой. После ужина я забился в свою комнату, включил «Би Джиз» и стал размышлять над своей несчастной судьбой. И уже совсем поздно, ложась спать, я вдруг сообразил, что это же была суббота! Как я сразу не подумал об этом? В каникулярное время все дни недели слились для меня в один непрерывный праздник, но у тех работал, был выходной. А, значит, Галя действительно не ходила на работу, и, следовательно, в воскресенье, её снова не должно было быть, а вот в понедельник… Найдя, как мне казалось, логичное объяснение случившемуся, я сразу воспрял духом и уснул успокоенный.

На следующее день я с удвоенной энергией взялся за стол. Ближе к вечеру на балконе появился папа. Он придирчиво осмотрел мою работу, несколько раз провёл по столешнице пальцем и сказал: готово, можно покрывать лаком. Гали снова не было, но я не огорчился, так как предвидел это.

Однако понедельник начался нервно. С самого утра я гадал, увижу Галю или нет. И тут я, пожалуй, впервые за всю неделю подумал: а собственно что дальше? Допустим сегодня вечером  — в шесть пятьдесят или в семь или в семь десять — Галя снова войдёт через «большие ворота», и снова я буду тридцать секунд восхищённо смотреть на неё, потом несколько часов радоваться, а затем с тревогой ждать его нового появления… Но ведь это же когда-нибудь все равно кончится! Не будет Галя всю жизнь дефилировать у меня под балконом, и я не смогу всю жизнь любоваться ею издалека. Что же делать? Смиренно ждать, когда прекрасное видение исчезнет? Или попытаться удержать его? Но как? А что если окликнуть её? Так, и что же ты ей крикнешь? «Эй, Галя, постойте…» Допустим… А дальше? Объяснится ей в любви прямо сверху? Не будь смешным! Постой… Объясниться! Какое хорошее слово! И вовсе необязательно объясняться, не слезая с балкона, можно просто попросить её чуть подождать, и спуститься вниз. Хорошая идея! А если… А если что? Если она тебя пошлёт, поднимет тебя на смех… Да, такое может случиться. Но что — лучше сидеть наверху, ничего не предпринимая, и дать ей уйти? Эта мысль была мне невыносима. А что если написать письмо? Да, вручить ей письмо. «Неплохая идея», — подумал я. Она избавляла меня от страшного испытания — объяснения глаза в глаза. Так как письменный стол стоял недоделанным на балконе, я устроился на кухне и попытался изложить на бумаге историю своих чувств. К счастью, дома никого не было, и мне никто не мешал. Однако эта задача оказалась для меня непосильной. Промучавшись почти три часа, я не добился сколько-нибудь удовлетворительного результата. В конце концов все черновики были изорваны в клочья и отправлены в мусорное ведро. Меж тем, вечер приближался, напряжение усиливалось. Я придумывал сценарии один фантастичнее другого и тут же отбрасывал их. В какой-то момент я даже стал малодушно надеяться на то, что Галя в этот вечер не появится, а появится завтра или в какой-нибудь другой день, дав мне отсрочку. Но какой был смысл в такой отсрочке, я объяснить себе не мог. «Час иск» был уже совсем близко, а никакого плана у меня так и не сложилось. В шесть сорок пять я вышел на балкон и… О, ужас! Галя шла по дороге от ворот к дому и преодолела  почти половину пути! В этот день она пришла раньше, и я чуть было не пропустил её. И шла она не медленно и расслабленно, как в другие дни, а быстро и сосредоточенно. Она явно спешила. На раздумья у меня оставалось несколько секунд. Позвать? Надо было решаться! И я уже открыл рот… И тут случилось то, чего я никак не ожидал и не предвидел… Из-под деревьев навстречу Гале вышел молодой человек. Это был парень высокого роста, широкий в плечах. Лица я его не видел. Но мне запомнилось, как он был одет. На нем был мундир! Но не военный или не милицейский, а какого-то другого ведомства. Может быть, железнодорожный, не знаю… И молодой человек встретил Галю где-то на полпути от «больших ворот» до дома и… обнял её за талию. И поцеловал. Нет, не страстно как-нибудь, а слегка чмокнул в щеку. Но было видно, что делал он это не в первый раз. Он сделал это привычным движением. И Галя так же привычно ответила ему, коснувшись губами его щеки. И в одну долю секунды я все понял. Понял, что этот молодой человек ждал Галю, что это на встречу с ним она, возможно, спешила, что они встречаются и что их отношения прошли уже начальную стадию и зашли… не знаю, куда они зашли, но куда-то зашли. И что он был влюблён в Галю, ведь в неё же нельзя было не влюбиться. Но что самое страшное, и Гале, видимо, он тоже нравился. Иначе она не позволила б ему так по-хозяйски обнимать себя за талию и прилюдно целовать в щеку. И такими смешными показались мне мои мечты о ней… И я отступил, сделала шаг назад и прижался спиной к стене, чтобы они меня не увидели, если вдруг посмотрят наверх…

Я словно очнулся. Я снова был в больничной палате. Грибова все также неподвижно лежала на койке, и было непонятно, слушала она меня все это время или нет. И вообще сколько времени я говорил?

— Вы меня извините, пожалуйста, — снова сказал я, — наверное, все это вам совсем неинтересно… Я вас должно быть утомил?

И снова жест, который я уже видел. Женщина подняла руку над одеялом и покачала ею из стороны в сторону, словно говоря нет.

— Ну, а потом я редко встречал Галю… И как-то жизнь стала быстро меняться. Ребята постарше разошлись кто куда — кто в армию, кто в институт поступил. Леша Данилов, кажется, в физтех попал, мы с ним перестали  почти видеться. А потом я школу закончил… Один раз я, кажется, видел Галю издалека. Или девушку похожую на неё. Она гуляла с коляской. А потом Даниловы вообще куда-то исчезли… А в какой год, не вспомню…

— Кто вы такой? — вдруг раздался у меня за спиной женский голос.

Я обернулся и увидел в дверях молодую девушку в чёрном плаще. В правой руке у девушки был телефон, а в левой она держала пластиковый пакет с продуктами, и которого торчала связка зелёного лука. Плащ на девушке распахнулся, и под ним я увидел кремовую блузку из какого-то хорошего материала и чёрную юбку-карандаш. Ещё на девушке были чёрные гладкие колготки или чулки и чёрные туфли на высоком каблуке. «На самом-то деле роста она небольшого, но каблуки… — успел подумать я. — Нормальный такой офисный прикид, и выглядит ухоженной… В общем, симпатичная с виду девушка, вот только голос у неё, пожалуй, слишком резкий. Неподходящий голос. С хрипотцой. Курит она что ли? И кого-то она мне напоминает…» Но времени раздумывать над тем, на кого похожа девушка в плаще, у меня не было.

— Вы кто такой? — повторила своей вопрос девушка.

Я вдруг растерялся. Как можно было объяснить ей все в двух словах?

— Мама, это кто? — снова спросила девушка, на этот раз обращаясь к Грибовой.

«Это — её дочь…»

— Послушайте… Простите, не знаю, как вас зовут… — начал я. — Меня зовут Филипп… Филипп Константинович… Я… В общем, я был за рулём машины…

— А-а-а, — прошипела девушка. — Так это, значит, вы тот негодяй, который чуть не убил маму?

— Позвольте, но почему сразу негодяй? — попробовал я оправдаться. — Это был несчастный случай… Было темно, шёл дождь… А ваша мама выбежала…

— Ага! Ну, конечно! Это мама во всем виновата! Сама, значит, бросилась вам под колеса, да?

— Я этого не говорил… Я сказал, что все случайно получилось…

— Случайно! — красивые губы девушки скривились в презрительной улыбке. — Гонят, на дорогу не смотрят, а потом у них другие виноваты…

«Кого же она мне напоминает?»

Тут я заметил, что Грибова вытянула правую ручку по направлению к дочери, словно пытаясь остановить её. Но девушка этого не заметила и продолжала метать в меня молнии.

— Вы, небось, пьяный были, — заявила она безапелляционно.

— Неправда! — возмутился я. — Я был совершенно трезв! Экспертиза…

— Экспертиза! — фыркнула девица. — Забашляли, кому надо, вот вам и вся экспертиза!

— Почему вы так со мной разговариваете? — возвысил я голос.

— Лера, прекрати! — послышался с кровати слабый голос.

Мы оба повернулись и увидели, что женщина пытается приподняться на постели.

— Мамочка, лежи! — девушка бросила на пол пакет с продуктами и кинулась к матери.

«Значит, её зовут Лера…»

От нашего крика проснулась и беспокойно заворочалась на своей койке соседка-старушка. Судя по всему, она не очень ясно понимала, где находится и что происходит.

— Гриша! Гриша! — звала она слабым голосом неизвестного мужчину. — Кто это кричит? Мари Иванна? Почему кричит?..

Но на старушку никто не обращал внимания.

«Сумасшедший дом», — подумал я.

Уложив мать, Лера снова набросилась на меня.

— Что вам вообще здесь нужно? Зачем вы пришли?

— Я? Просто хотел навестить… Узнать…

— Узнать, не умерла ли она? Испугались? Так и ведь и в тюрьму могут посадить!

— Зачем вы так? Я хотел узнать, не нужна ли помощь какая?

— Не нужна нам от вас никакая помощь! — крикнула девушка.

И тут же, без всякой, на мой взгляд логики, добавила:

— Мы на вас в суд подадим! Вы за все заплатите!

— Воля ваша!

— Уходите!

— Гриша! Гриша! — продолжала звать кого-то старушка.

Мне не оставалось ничего другого, как покинуть поле боя.

Уже выходя из палаты, я услышал, как Лера спрашивает у матери:

— Чего он хотел, мама? Деньги предлагал? Вот гад!

Домой я приехал совершенно вымотанный — морально и физически. Плюхнулся на диван. Ничего не хотелось — ни есть, ни пить, ни трахаться. Ни-че-го. В квартире стояла мёртвая тишина, даже с улицы не доносилось ни звука. «Вот сказать кому-нибудь, что это — центр Москвы, не поверят… Господи, почему такая тоска? Ладно, не раскисай. Выпей бокал вино, прими душ и ложись спать пораньше… Утро вечера мудренее… Так няня Ольга Ивановна любила говорить… Куда она делась, нянька моя? Я слышал её отправили в дом для престарелых, у неё ведь не было родственников… Наверное, она уже умерла… Да, наверняка, умерла… Вот ведь так бывает: появляется в твоей жизни человек, какое-то время присутствует, и вы даже дружите или даже любите друг друга, а потом этот человек куда-то отчаливает, исчезает без следа, и ты не знаешь, что с ним стало, не знаешь, даже жив он или нет… Черт, что-то в этом неправильное есть… Надо, чтобы как в кино — в конце справка такая: этот по-прежнему живёт в Москве и занимается тем-то, этот эмигрировал в Аргентину, а этот спился и пошёл по дорогам… У кого это было? У Хармса? Вот Лешу Данилова вспомнил сегодня… Ведь было время, когда мы каждый день виделись, приятельствовали… А теперь где он? Встречу на улице, не узнаю, и он меня не узнает… А было бы интересно… Где они все?.. Ленке что ли позвонить?»

Я полез в карман пиджака и достал трубку. Длинные гудки.

«Никто не отвечает. Вот зараза! Что они там делают? Какая разница во времени? И не соображу сразу… Два часа или три? У них там вечер, но не поздно ещё… Может, пошла с детьми на море, а телефон оставила в номере… Черт, могла бы ответить… Когда надо, никогда её нет… Она вообще обо мне думает? Или сказала себе, что все будет хорошо, и отдыхает? А если все будет нехорошо? Тогда что? Вот интересно, если меня посадят, что она будет делать? Что ты опять заладил — посадят, посадят… Никто тебя не посадят. Женщина эта жива. Ну, выплатим ей какую-нибудь компенсацию…»

Я дал отбой и чуть н заплакал. Так вдруг стало себя жалко.

Через несколько дней мне позвонил Куницын и пригласил зайти, что уточнить кое-какие данные. Да-да, именно так он и выразился: кое-какие данные. Уточнить. Формулировка эта меня испугала. Я подумал, что таким способом меня заманивают в УВД, чтобы арестовать. Вспомнился какой-то третьестепенный персонаж из «Мастера и Маргариты», которого вызвали на минуточку что-то подписать, и больше его никто не видел. Но делать было нечего, на следующий день я снова отправился к Куницыну. И у меня сложилось впечатление, что на этот раз он был ещё меньше заинтересован во мне и в моем деле. На столе у него, казалось, скопилось ещё больше бумаг и папок. Телефон звонил ещё чаще, а разговоры, которые полицейский вёл с невидимыми собеседниками становились ещё длиннее. Мы никак не мог приступить к разговору. Все говорило за то, что Куницыну не до меня, что дело моё не важное. Так, может, оно и хорошо? Наконец, мы начали. Снова пошли все те же вопросы. С какой скоростью ехал? Какой путь преодолел после того, как начал торможение? Видел ли пешехода до выхода его на проезжую часть? И так далее и тому подобное. Я в ответ барабанил заученный текст. «Мы с ним, как актёры, играющие тысячный спектакль, — подумал я. — Ну, и ладно…» Наконец, вопросы кончились. И Куницын сообщил мне, что по делу была проведена медицинская экспертиза… И тут у меня вдруг проснулось любопытство.

—  Простите, пожалуйста, — перебил я следователя. — А как проводится медицинская экспертиза? Что, судмедэксперт выезжает к потерпевшему в больницу?

— Нет, никто никуда не выезжает, — ровным голосом пояснил Куницын. — Экспертиза проводится по документам, которые мы привозим экспертам.

— Понятно, — ответил я.

— … Так вот, в результате проведённой медицинской экспертизы установлено, что потерпевшая, Грибова Галина Викторовна, получила повреждения средней тяжести… — пробубнил следователь. — Оснований для возбуждения уголовного дела не имеется…

«Ну, и слава богу!» — вздохнул я с облегчением.

— … Будет возбуждено дело об административном правонарушении…

«И хрен бы с ним…»

— …Потерпевшая может подать иск в суд о возмещении морального и материального ущерба…

«Ну, это, как говорится её право. Подаст, будем разбираться…» Я представил себе Грибову на больничной койке с забинтованным лицом.

На этот разговор закончился, и Куницын меня отпустил.

Вернувшись домой, я позвонил в больницу, и мне сказали, что больная Грибова была выписана накануне домой. «Вот собственно и все, — подумал я. — Она отделалась травмами средней тяжести, а я испугом средней тяжести». Можно было расслабиться, но на душе от отчего-то было скверно. Хотя отчего бы?

Зазвонил телефон, на дисплее высветился Ленкин номер.

— Как дела? — раздался с трубке бодрый голос.

— Смутно и тягостно, надо развеяться, — ответил я цитатой из любимого кино.

— Ладно-ладно, ты не очень-то там развеивайся, — рассмеялась Лена, — а то мы приедем с детьми, а ты на диване, как Велюров с день свадьбы…

— Ну, я принесу вам свои извинения…

— Слушай, я серьёзно… Как там всё?

— Да всё ничего. Уголовного дела не будет. Будет дело об административном правонарушении…

— Это что такое?

— Ну, это как распитие спиртных напитков в неположенном месте… Штраф. А может, и штрафа не будет. Я скорость не превышал, ничего не нарушал…

— Значит, всё, делу конец?

— Она теоретически может подать иск о возмещении ущерба…

— А ты чего такой кислый?

— А не знаю… Стресс, наверное, а теперь отпускает…

— Ну, не грусти, лапа! Все хорошо. Мы тебя любим, дети все время о тебе спрашивают: «Как там папа?»

— Ты им рассказала?

— Нет… Но Ритка… Все-таки очень умная… Моментально просекла, что что-то не так… И встревожилась. «А папа здоров? А у папы все хорошо?»

— Поцелуй её от меня. И скажи, что у папы все хорошо. И это — правда.

— Обязательно.

— Но Витьку тоже поцелуй.

— Конечно. Жалко, что уже не приедешь…

— Ладно, не расстраивайся. Ещё съездим все вместе. Извини, что так получилось…

— Да ничего. Я тебя люблю, Филя!

— И я тебя. Приезжайте скорее, а то скучно без вас…

Прошло ещё несколько дней. Жизнь понемногу возвращалась в привычное русло. Я стал успокаиваться. Машину починили. Судебных повесток от Грибовой не приходило. Как вдруг… раздался телефонный звонок. Номер был незнакомый.

— Алло! — сказал я.

— Могу я поговорить с Заботиным? — послышался в трубке женский голос.

— Это — я, а с кем, простите…

— Я — Валерия Плетнева, — перебила меня женщина. — В смысле… Грибова… Плетнева — это по мужу… В общем, я — дочь Галины Грибовой…

Она явно нервничала, говорила торопливо, сбивчиво.

— Да, Валерия, я понял… Как ваша мама себя чувствует?

Несколько секунд Валерия молчала.

— Мама умерла, — произнесла она.

— Как умерла? — не понял я. — Когда?

— В воскресенье. Вчера мы её похоронили.

— Но от чего?

— Эмболия лёгочной артерии, — старательно выговорила Валерия.

Очевидно, она повторяла то, что слышала от врачей.

— Что это значит?

— Тромб оторвался и закупорил артерию… Она умерла почти мгновенно.

— Лера, мне очень жаль! Я, конечно, понимаю, что вы ко мне не очень хорошо относитесь…

— Перестаньте! — перебила меня женщина. — Вот не надо только этого…

Я был в смятении. Мне, правда, было жаль Грибову, но вопрос, который волновал меня в ту секунду гораздо больше, — это можно ли связать её смерть с ДТП? И Грибова-младшая, видимо, думала о том же.

— Я вообще считаю, что это вы виноваты в смерти мама! — сказала она со злостью. — Я уверена в этом! Если бы вы её не сбили, она была бы жива!

— Ну, знаете,! — я начал злиться. — У вас нет никаких оснований так говорить! Ваша мама получила сотрясение мозга! Какая связь?!

— А такая! Это могло спровоцировать… Ей кололи в больнице много лекарств, какие-то из них могли сгущать кровь…

«А вот это — вполне рабочая версия, — подумал я. — Такое могло быть… Хотя она явно повторяет чьи-то слова, чьи-то догадки… Интересно, можно ли меня притянуть к этому делу?»

— Валерия, чего вы хотите? — спросил я резко. — Хотите подать на меня в суд? Хотите денег? Сколько?

Она, видимо, не ожидала от меня такой решительной смены тона. Несколько секунд она молчала, а когда снова заговорила, голос её звучал устало.

— Ничего нам от вас не нужно. Я, может, и подала бы на вас в суд, но… мама мне запретила.

— Простите? Запретила что?

— Предъявлять к вам какие бы то ни было претензии.

— Почему?..

Вопрос прозвучал довольно глупо.

— Это я вас должна спросить, почему? Что вы ей наговорили, тогда в больнице, а?

— Ничего…

— Ничего? Она после вашего прихода очень разволновалась. А когда я потом сказала, что можно потребовать от вас возмещения ущерба, замахала на меня руками. Сказала, что этого никогда не будет, что она сама во всем виновата. Она вообще всю жизнь считала себя виноватой… Но я вам не за этим звоню. Мама оставила вам письмо.

— Письмо? Мне?

— Да. Я нашла его у неё в комнате. На конверте написано — Филиппу Заботину… Вас ведь так зовут?

— Да…

— Она, видимо, собиралась вам его послать как-то, но не успела… Короче, я хочу вам его передать.

— Да, пожалуйста… Когда вам будет удобно?

— Чем скорее, тем лучше. Вы где работаете?

Я назвал адрес.

— Там у вас есть вахта какая-нибудь или ресепшн?

— Да, есть. Внизу охранник сидит…

— Можно оставить у него конверт? Мне, честно говоря, не очень хочется с вами встречаться.

— Да, можно.

— Я постараюсь привезти письмо завтра с утра, если успею.

— Хорошо.

— До свидания.

— До свидания.

Я был немало озадачен таким поворотом дела. О чем могла писать мне Грибова?

На следующее утро я приехал на работу позже обычного. Письмо уже было на месте. Хмурый охранник протянул мне конверт, на котором крупным, немного детским почерком было написано «Ф. Заботину». На ощупь конверт оказался довольно твёрдым, внутри явно была не бумага. Или не только бумага. Я поднялся в офис и, когда никого не было рядом, вскрыл конверт. Но сделал это как-то неловко, и из конверта выскользнули и упали на стол три картонных прямоугольника. Это были фотографии. У меня перехватило дыхание. С одной из фотографий на меня смотрела Галя Данилова. На снимке она была именно такой, какой её помнил: светло-серые глаза, высокий лоб, пухлые губы, подбородок с ямочкой, родинка возле правого уха… Да, все так и было! Волосы аккуратно собраны в узел на затылке. Белая блузка с кружевным воротничком. Парадная съёмка. Наверное, её делали в фотоателье. Немного напряжённая поза, голова слегка наклонена и как будто опирается на большой и указательный палец. Что-то в этом старомодное… И взгляд немного растерянный: зачем все это? Наверное, старенький фотограф долго выставлял свет, потом долго усаживал девочку, просил повернуть голову то немного влево, то немного вправо, то немного поднять подбородок… Интересно, сколько ей здесь лет? По виду — четырнадцать-пятнадцать. Я перевернул фотографию. На обороте ручкой было написано «1973 г.». Точно. Я ещё несколько секунд смотрел на фото. Господи, да я в семьдесят третьем году за него полцарства бы отдал! Велосипед отдал бы! Славная была девчонка! Славная. Я отложил карточку с Галей и взял вторую. Это фотография была размером поменьше. Явно любительская, не очень резкая, на плохой бумаге и сильно выцветшая. Шесть мужчин разного возраста стояли на фоне степного пейзажа. Трое были в военной форме, трое в штатском. В центре помещался коренастый мужик средних лет в кителе с полковничьими погонами. Сразу видно — начальник. Лицо его было мне незнакомо. Впрочем, как и лица других участников съёмки. Хотя постойте… Я вгляделся в лицо молодого парня в белой рубашке, стоявшего по левую руку полковника. Мать честная, да это же Лёшка! Лёшка Данилов! На фотографии ему было лет двадцать пять. Я посмотрел на обороте — там никаких указаний на время и место не было. Где это он интересно? И что это с ним за вояки? Черт! Надо же! Жив он вообще? Должно быть, жив, он же всего на два года меня старше… Над третьей фотографией я чуть не расплакался от умиления. Этот снимок был старым, пожелтевшим, с неровными краями. Ему было лет сорок! Да что там — все сорок пять! На этой карточке была запечатлена наша дворовая компания, не вся, конечно, но лучшая часть ее… Чалец, Евдик, Захар, Леша Данилов, Леша Бендик, Кирюн, Валера-Холера, Саша Штейн, Витя Мельник — бессменный вратарь нашей футбольной команды сидели и стояли в живописных позах возле стола для пинг-понга. Так, а это кто в клечатой рубашечке с ушами оттопыренными, а? Да это же я! А ведь я даже не помнил, что нас когда-то фотографировали! И кто фотографировал, не помнил. И фотографию эту никогда не видел… Я ещё раз обвёл взглядом привалившее богатство. Однако же какое ко всему этому отношение имеет гражданка Грибова, ныне покойная? Будет этому объяснение? Я схватил конверт и заглянул в него. Там обнаружилось письмо — сложенный вчетверо лист бумаги. Почерк тот же, что и на конверте.

«Здравствуйте, Филипп! Позвольте, я буду вас так называть. Хотя во дворе все называли вас Филом. И Лёшка тоже. Честно скажу, я вас не узнала. Не узнала, пока вы не стали рассказывать, там в больнице, про девочку, которая вам нравилась. Тут-то я вас вспомнила. А вы меня в бинтах, понятное дело, не узнали. Да и без бинтов, боюсь, тоже не узнали бы. Всё-таки столько лет прошло, и все мы сильно изменились. Ладно, не буду больше тянуть и темнить. Я — Галя Данилова. Грибова — моя фамилия по первому мужу. Его звали Иван Грибов. Хотя почему звали? Зовут. Он жив-здоров, насколько я знаю. Только мы давно уже не вместе. Развелись в 85-м году. Кстати, это вы его видели с балкона. Я, если честно, тот день не помню, но мундир у него был. Только не железнодорожный, а прокурорский. Он тогда только закончил юридический и поступил в прокуратуру. Весёлый такой был парень, напористый, нахальный даже немножко. Мне он нравился. Была ли я в него влюблена по-настоящему? Не знаю. Мне было двадцать, ему двадцать пять. Много мы понимаем в этом возрасте? Но тогда, конечно, казались себе очень взрослыми, зрелыми. Может, и не стоило так торопиться с женитьбой, но теперь что же говорить — получилось так, как получилось. Короче, он предложил мне выйти за него, и я согласилась. Жили мы сначала у Ваниных родителей, поэтому я из дома на Мусоргского на время уехала. Потом родилась Лера, и надо было что-то решать с жильём. Тогда и разменяли квартиру моих родителей в третьем подъезде на две — в нашем же доме и на Юго-Западе. Туда родители с Лёшкой уехали, а мы вернулись на Мусоргского. И было вроде всё неплохо, но потом у Ивана на работе приключилась нехорошая история. Как теперь говорят, его подставили. В общем, с работы ему пришлось уйти, карьере конец. И с этого времени всё как-то у нас наперекосяк пошло. Я в институте училась текстильном, хотела быть конструктором одежды. Но тут родилась Лерка, я ушла в академ. Думала вернусь, да так и не доучилась. Да, кстати, вы правильно догадались, я в то лето устроилась в Дом мод, подрабатывала. И домой возвращалась около семи. Я вам, Филипп, очень благодарна за то, что вы рассказывали и как рассказывали. Знаете, память человеческая странно устроена: кажется, что вроде все помнишь, а на самом деле ничего не помнишь. Иногда я даже представляю, что память — это чёрная ночь, ни зги не видать. И только кое-где горят фонари, и нельзя сказать, что очень часто поставлены. И освещают эти фонари вокруг себя маленькие такие пятачки. Вот это то, что мы помним, а все остальное во тьме — забыли. Я раньше думала, что человек забывает плохое, тяжёлое что-то, а со временем поняла — нет, не только плохое, но и хорошее. Все забывает! И тут вдруг появляется человек, вот, как вы, и начинает что-то рассказывать о прошлом. И ты вспоминаешь. И из темноты этой начинают выплывать события, имена, даже запахи иногда. И думаешь: «Господи! Как же я могла это забыть?» А знаете, я ведь не считала себя красивой. Честное слово! Нет, я, конечно, замечала, что интересую мальчиков. И не только мальчиков. Папины знакомые, дядьки взрослые, тоже знаки внимания мне оказывали. Только меня это тогда не радовало, а, скорее, смущало. И строгость моя была напускной, она скрывала испуг и неуверенность в себе. Но мне было очень приятно слушать вас. И жаль, что мы с вами встретились при таких обстоятельствах. Поверьте, я к вам никаких претензий не имею, потому что я сама во всем виновата. Расстроена была в тот вечер. Поссорилась с одним человеком, неслась, сломя голову, дороги не разбирая. Вы уж меня извините. С уважением, Галина Данилова-Грибова. P.S. Да, и ещё я хочу вам про Лёшу рассказать. Он ведь у нас умница был. В школе, правда, балбесничал, а в институте за ум взялся, учился очень хорошо. Его с детства ракеты интересовали. Закончил с красным дипломом, и его взяли в «ящик» — закрытый институт. И в 1986 году он поехал на полигон на испытания. Куда-то под Астрахань. И там случилась авария, ракета взорвалась. Тогда много народу погибло, и Леша погиб. Мы закрытый гроб похоронили. И даже не знали, он ли был в гробу. На фотографии он месяца за три до смерти. Ну, вот теперь все. До свидания. Может быть, ещё когда-нибудь увидимся».

Я сложил письмо и вложил его обратно в конверт. Я попытался собраться с мыслями, но у меня не очень получилось. Необратимость. Вот как это называлось. Фильм, кажется, был с таким названием. Там какую-то девушку убили. Ничего нельзя поправить, ничего нельзя вернуть. Лера будет всю жизнь думать, что я убил её мать. Я сам буду так думать. Или, по крайней мере, буду подозревать себя…

И в эту секунду телефон зазвонил. Я даже вздрогнул. Мне показалось, что звонил он оглушительно.

«Нервишки у тебя ни к черту…»

— Алло!

— Здорово, Фил! — услышал я в трубке голос полковника полиции Кирилла Погоржельского.

— Здорово.

— Как дела твои? — осведомился Кирыч.

Я почувствовал, что не смогу вести светскую беседу даже тридцать секунд. Не время для церемоний.

— Кира, она умерла!

— Кто? — я почувствовал, что Кирилл напрягся.

— Галина Грибова, женщина, которую я сбил.

— Когда?

— Ну, не знаю точно… На днях. Её дочь Валерия сказала, что в воскресенье. Похороны были вчера, то есть теперь уже позавчера. Значит, наверное, в воскресенье. Или около того.

— Как сформулировали причину смерти, знаешь?

— Эм…эм… эмболия. В общем, тромб у неё оторвался.

— Понятно. Она умерла в больнице или дома?

— Дома. Из больницы её выписали.

— Ну, и чего ты паришься? — по голосу я почувствовал, что Кирилл сыграл «отбой».

— Как чего? Я сбил человека, а он взял и умер!

— И ты полагаешь, что между этими двумя событиями есть связь?

— А ты полагаешь, что её нет?

— Не знаю.

— Но связь может быть!?

— Может быть. А может и не быть. Какие травмы получила твоя Грибова в результате ДТП?

— Ну, вроде сотрясение мозга, ушибы там…

— Она от этого умерла?

— Нет.

— Она умерла в больнице, в реанимации, в первые часы после происшествия?

— Нет.

— Вот видишь. Она получила повреждения средней тяжести…

— Да, так мне сказали…

— Её сразу же доставили в больницу, где ей была оказана квалифицированная медицинская помощь по поводу полученных травм, верно?

— Верно.

— Более того, её выписали из больницы, значит, сочли состояние удовлетворительным, так?

— Выходит, что так.

— Всё остальное домыслы! Она могла умереть от инфаркта, от инсульта, у неё мог быть целый букет хронических заболеваний, которые могут вызывать образование тромбов. Она могла умереть и без всякого ДТП. Могла?

— В принципе, могла, но… ведь полученные травмы могли спровоцировать?

— Э-э-э, куда ты хватил! Мало ли что может спровоцировать. Магнитная буря на солнце могла что-нибудь спровоцировать. Как там книжка Чижевского называлась? Красиво так… «Земное эхо солнечных бурь»! Помнишь, в школе читали?

— Погоржельский, ты слишком умён для полиции!

— Ну, умные люди везде нужны! Но мы сейчас не об этом. Мы можем допустить, что между моментом выписки и моментом смерти могло произойти нечто, что, как ты выражаешься, спровоцировало?… Можем. Она могла упасть Ей могли нанести побои. Она могло выпить лишнего…

— Выпить? Почему выпить? Что ты несёшь?

— Старик, я не несу. Я основываюсь на объективных данных следствия. Я тут поговорил кое с кем…

— Каких объективных данных? — перебил я Кирилла.

— А таких. В момент наезда тётенька твоя была пьяна.

— Да ну!

— Два промилле.

— Значит, у неё тоже анализ брали?

— А то как же! И в таком состоянии она, суля по всему, бывала нередко…

— Откуда ты знаешь?

— Я же тебе объясняю: поговорил с людьми, они по моей просьбе навели кое-какие справки… Всякое дело надо обкопать со всех сторон. Так вот, Грибова Галина… как там её?

— Виктровна.

— Да. 1958 года рождения, проживающая на улице Мусоргского и так далее. Образование — незаконченное высшее. Дважды разведённая, ныне незамужняя. Работала приёмщицей в приёмном пункте химчистки «Ариадна». Но, кстати, работу меняла часто, нигде подолгу не задерживалась. Возможно, что из-за нарушений, связанных с злоупотреблением горячительными напитками. Выпивала твоя Грибова! За последние шесть месяцев соседи дважды вызывали наряды полиции и подавали на неё жалобы. Причина — постоянный шум, пьяные скандалы. Один раз она сама жаловалась в полицию на своего сожителя. По словам этой гражданки, он в пьяном виде избил её и угрожал смертью. Правда, потом она заявление забрала, и делу не был дан ход…

«Господи! Господи! А я ведь думал, что она проживёт какую-то необыкновенную, невероятно прекрасную жизнь!… Она была такая…. Такая!»

— И как теперь может выглядеть вся эта история? — продолжал Кирилл. — Возможно, что вечером 17 сентября сего года гражданка Грибова у себя дома распивала спиртные напитки с неустановленными лицами. В ходе пьянки, вероятно, у неё возник конфликт с собутыльниками. Грибова в растрёпанных чувствах или, спасаясь от расправы, выбежала на улицу и совершила грубое нарушение правил дорожного движения — перебежала улицу в неустановленном месте перед близко идущим автотранспортом… С другой стороны, гражданин Заботин Филипп. Не привлекался, не состоял, не замечен. Сотрудник солидной фирмы, примерный семьянин, отличный отец. Следовал на личной автомашине. Был трезв, скорость не превышал. Принял все меры к избежанию столкновения. Не покинул места происшествия. Сразу вызвал помощь. Сотрудничал со следствием… Ну, и за какую правду ты хочешь пострадать при таком раскладе? А?

«Господи! Она была такой прекрасной! А её… убил. Или не её, а какую-то совсем другую, незнакомую женщину? Или не убил? Или не я убил? Может быть, Кирилл прав. Наверное… Он всегда прав… Ну, или часто». Я чувствовал себя совершенно сбитым с толку, утратившим всякие ориентиры.

— Кирилл, так, значит, ты думаешь, я не должен нести никакой ответственности за её смерть?

— Думаю, что нет.

— И ты полагаешь, это справедливо?

— Я полагаю, что это законно, — ответил Кирилл, немного подумав.

 

Сентябрь-октябрь 2017 года

Автор благодарит Евгения Китайгородского за помощь в работе над этим рассказом

Девять писем к подругам, Майкл Логинов. Издательские решения, 2018. 262 с. 

Фото с сайта k61.kn3.net

Обложка книги

Обложка книги «Десять писем к подругам» Михаила Логинова