Любить или не любить песни Александра Башлачёва – дело вкуса. Нет, однако, сомнения, что этот парень с гитарой, метеором пронесшийся по предперестроечной советской стране – один из заметнейших феноменов той эпохи и – до некоторой степени – симптомов ее конца. В 1984 мы слушали его песни с каких-то невнятно звучащих кассет. Как известно, «Эрика» берет четыре копии (в этой фразе новому поколению нужно объяснять каждое слово: «Эрика» – это механическая пишущая машинка, в каретку удавалось вставить до четырех листов чистой бумаги, переложенной бумагой копировальной; энергии удара хватало на то, чтобы последний, четвертый, лист отпечатывался более или менее четко), так вот, эти записи были копией пятой или шестой… Когда явился живой Башлачёв с гитарой, когда появились нормально звучащие записи, все оказалось не совсем так, как думалось – не хуже, не лучше, но по-другому. По-другому – еще и потому, что времена пришли другие. А тогда, в 1984, слышавшееся сквозь шумы хрипло-надсадное: «Босиком гуляли по алмазной жиле. / Многих – постреляли, прочих – сторожили. / Траурные ленты. Бархатные шторы. / Брань, аплодисменты да стальные шпоры» било по нервам. И не только потому, что голос у Башлачёва был страшноватый (о чем вспоминают многие) – даже петь такое казалось невозможным, а слушать – опасным. В воздухе пахло тогда вовсе не перестройкой, а революцией, точнее – беспощадным русским бунтом, в основе которого не жажда свободы, а желание хоть раз наесться досыта. Хоть и за счет соседа. И тогда уж польется ушатами ржавая кровавая соленая… Хотите понять атмосферу времени – слушайте «От винта». Это как раз апрель 1985, именно тогда Горбачев объявил перестройку и «ускорение» (ни о какой гласности речи не шло). «От винта» – это голос поколения, которому нечего терять: «Мы – выродки крыс. Мы – пасынки птиц. / И каждый на треть – патрон. / Лежи и смотри, как ядерный принц / Несет свою плеть на трон». Трудно поверить, но предчувствие глобального краха было почти всеобщим…

Впечатление только усиливалось из-за того, что Башлачёв был не какой-нибудь там богемный мальчик из Москвы, Питера или Прибалтики – он был из самой что ни на есть глубинной России – из Череповца, промышленного монстра, затерянного в вологодских лесах и болотах примерно на полпути между старой и новой столицами. По существу, о Башлачёве мы ничего не знали, кроме того, что поет он хрипловатым голосом страшно-тревожные красивые песни. Потому-то и записывали его то в барды, то в рокеры, то в поэты. Что уж говорить о порой весьма странных интерпретациях его текстов… Он не вписывался в классификации – и сам о себе написал абсолютно точно в одной из мрачнейших своих песен «Черные дыры»: «Но я с малых лет не умею стоять в строю / Меня слепит солнце, когда я смотрю на флаг…». Он не был ни с «поэтами» – то есть теми, кто стремился выбиться в профессиональные литераторы, ни с музыкантами, ни с националистами, ни с будущими перестройщиками (сколько правды в еще доперестроечных сроках: «Хорошие парни, но с ними не по пути / Нет смысла идти, если главное – не упасть / Я знаю, что я никогда не смогу найти / Все то, что, наверное, можно легко украсть» – впрочем, строки эти отлично подходят ко всем, идущим вместе – от комсомольцев до всевозможных «наших»).

Книга Льва Наумова впервые дает нам возможность увидеть Башлачёва объективно. Во-первых, потому что она представляет собой фактически первое если не научное, то, по крайней мере, строго выверенное издание его текстов, с указанием разночтений и вариантов. А это было нелегкое дело: «Черновые рукописи Башлачёва выглядят очень странно и интересно: слова написаны лесенкой, что-то выше, что-то ниже, так располагается множество вариантов. В строках есть пропуски для еще неподобранных слов. Используются стрелочки. При этом в ранних рукописях он не зачеркивал много, а переписывал текст с изменениями и заново пытался заполнить пропуски словами, нашедшими свои места».

Во-вторых, в ней представлена подробная биографическая хроника – начиная с того момента, когда 27 мая 1960 года в семье начальника участка теплосилового цеха Череповецкого металлургического завода Николая Алексеевича Башлачёва родился Александр Николаевич Башлачёв и вплоть до его безвременного ухода 17 февраля 1988 года, – прыжка из окна восьмого этажа ленинградской квартиры.

Биографическая хроника суха – в ней нет места анализу, лишь иногда сведения о том, где жил Башлачёв, когда написал какую песню, где и с кем выступал и записывался. Собственно, значительная часть книги и представляет собой сводный перечень его выступлений. Представлены также полная дискография и библиография Башлачёва. Завершает книгу публикация всех шести интервью, которые дал Башлачёв за свою жизнь.

Когда задаешься сегодня вопросом, что значило это явление – Башлачёв, поэт он больше или музыкант, как он соотносился с так называемым «рок-движением», видишь, что вопросы эти по большей части не имеют смысла. Башлачёв с самого начала был с русским словом и с Россией – во всей ее красоте и во всем ее ужасном величии. И башлачёвская «Лихо» – о том, как «Вытоптали поле, засевая небо», – возможно, самая страшная и самая верная песня о России и русском духе. Соединение Башлачёва с рок-музыкой родило удивительный сплав – но лишь потому, что рок-музыка в начале 1980-х была единственной территорией свободы (потому что были магнитные ленты, доносившие звучание этой свободы до самых дальних слушателей). Но если всматриваться в его тексты, то видишь другую линию, в которой и Высоцкий, и Рубцов (тоже вологодский поэт), и Галич, и Есенин… и которая уходит куда-то вглубь времен…