Прежде всего само это выражение чисто русское. Оно неизвестно в других языках, включая французский. И появилась оно лишь в последние десятилетия XIX века – например, в рассказе Чехова «От нечего делать» (1886). Примерно к тому же времени относится эпизод из воспоминаний Марии Павловны Чеховой. Левитан неожиданно объяснился ей в любви; она рассказала об этом брату. Тот ответил: «Ему нужны женщины бальзаковского возраста, а не такие, как ты». Такой женщиной была, как известно, художница Софья Кувшинникова – прототип чеховской «Попрыгуньи». Их роман с Левитаном начался, когда ей было сорок, а Левитану – двадцать восемь.

В романе Лескова «Некуда» (1864) говорилось о «страстных женщинах бальзаковской поры» («пора» здесь синоним «возраста»), а в очерке Некрасова «Петербургские углы» (1845) – о женщине «бальзаковской молодости». По-видимому, это и есть самая ранняя форма интересующего нас оборота, и, стало быть, именно Некрасов стоял у его истоков (на что указал мне московский филолог Александр Баранов).

С самого начала «бальзаковская женщина» виделась в России сорокалетней. В повести В. Соллогуба «История двух калош» (1839) читаем: «В сорок лет, что ни говори Бальзак, женщина в неприятном положении». В повести С. Победоносцева «Милочка» (1845) упоминалась «отцветшая бальзаковская сорокалетняя красавица». (Выражение «сорокалетняя красавица» стоит запомнить – мы его встретим ниже.) В том же 1845 году литературный обозреватель «Отечественных записок» писал, что Бальзак «открыл сорокалетнюю женщину». Тогда причем здесь «Тридцатилетняя женщина»?

Для начала заметим, что определение «тридцатилетняя» тогдашний читатель понимал как галантное обозначение женщины в возрасте за тридцать, а, пожалуй, и далеко за тридцать. Критик парижского «Артистического журнала» 1838 года язвительно замечал: «Ни для кого не тайна, что женщина переходит от двадцати девяти лет до шестидесяти без промежутков, и что тридцатилетняя женщина существует только в фантастическом воображении г-на де Бальзака». Паспортов тогда не было, и дамы легко сбавляли себе возраст. 32-летняя Эвелина Ганская на первой встрече с Бальзаком выдавала себя за 27-летнюю, то есть 30-летней она стала лишь в 35. Парижское общество отлично знало, что прототипом «Тридцатилетней женщины» была Лора де Берни, возлюбленная молодого Бальзака, а ей в начале их романа было даже не сорок, а сорок пять.

Наиболее точно «бальзаковский возраст» описан в новелле Бальзака «Поручение» (1832) из цикла «Сцены из частной жизни». Герои новеллы переживают «то время, когда кажутся всего обаятельней женщины известного возраста, иными словами, женщины между тридцатью пятью и сорока годами»; «встречается немало сорокалетних женщин более молодых, чем иные двадцатилетние»; «мы признались друг другу: он – в том, что госпоже такой-то тридцать восемь лет, а я, со своей стороны, в том, что страстно люблю сорокалетнюю».

Далее: в 1839 году, еще до публикации полной версии «Тридцатилетней женщины», вышел роман Бальзака «Беатриса». Одной из главных героинь романа была как раз сорокалетняя женщина – мадемуазель де Туш, «списанная» с Жорж Санд. Бальзак превозносит ее до небес: «Юности свойственно лакомиться зрелыми плодами, а ими богата щедрая осень женщин»; «их преданность безгранична; они слушают вас, они любят вас, наконец, они хватаются за любовь, как приговоренный к смерти цепляется за какой-нибудь пустяк, связывающий его с жизнью; <…> словом, абсолютную любовь можно узнать только через них».

Годом раньше «Беатрисы» был опубликован роман «Сорокалетняя красавица» Шарля де Бернара, друга и ученика Бальзака. То была еще одна версия «Тридцатилетней женщины». Это обстоятельство, возможно, оказалось решающим для конкретизации «бальзаковского возраста» в России. В том же 1838 году «Сорокалетняя красавица» появилась по-русски в «Библиотеке для чтения», самом популярном тогдашнем журнале.

Леон Гозлан в своих «Воспоминаниях о Бальзаке» (1854) заметил, что Бальзак «сделал женщин достойными любви до того возраста, когда прежде они с трудом припоминали, что были некогда любимы». Об этой бессмертной заслуге французского романиста говорит и русская дама в повести В. Зотова «Между Петербургом и Москвою» (1853): «Со смертью Бальзака кончились в литературе все апотеозы сорокалетних красавиц. Только его гений мог сделать интересною женщину этих лет. Неблагодарные женщины, мы и не подумали воздвигнуть ему памятник в награду за один из самых смелых подвигов, о которых когда-нибудь упоминалось в истории!»

А ведь, если подумать, действительно подвиг.