Вера Михайловна Инбер, урожденная Вера Моисеевна Шпенцер, родилась в 1890 году в Одессе. Ее отец, Моисей (Моня) Липович (Филиппович) Шпенцер, был владельцем крупной типографии (с литографией и бланкоиздательством) и председателем товарищества научного издательства «Матезис» (1904–1925), купцом второй гильдии. Мать – Фанни Соломоновна Шпенцер (Бронштейн) – двоюродная сестра Льва Троцкого, была учительницей русского языка и заведующей казенным еврейским девичьим училищем. В их семье жил и воспитывался Лев Троцкий в пору своей учебы в реальном училище в Одессе в 1889–1895 годах.

Вера Инбер училась в гимназии. Там учитель словесности порекомендовал ей писать. Вера Михайловна последовала его совету. Затем недолго посещала историко-филологический факультет на одесских Высших женских курсах. Первая публикация появилась в одесских газетах в 1910 году («Севильские дамы»). Вместе с первым мужем, Натаном Инбером, Вера жила в Париже и Швейцарии в течение четырех лет с 1910 по 1914 год. В Париже она посещала эмигрантский литературный кружок, где познакомилась с Ильей Эренбургом, который написал рецензию на ее первую книгу.

В 1914 Инбер переехала в Москву. Вторая книга ее стихов «Горькая услада» вышла в 1917 году в Петрограде. Вернувшись в Одессу, Вера читала стихи на поэтических вечерах, печаталась в местных газетах и альманахах «Весенний салон поэтов» и «Скрижаль», пробовала силы как актриса и писала для театра.

Вера Инбер считала себя знатоком моды и претендовала на роль ее законодательницы. Она делилась своими соображениями в статьях и выступала с лекциями. Инбер объясняла одесским женщинам, что такое модная одежда, а женщины были в восторге от «парижской штучки». Они, наконец, поняли, как нужно одеваться по последней европейской моде. И раздеваться тоже.

Октябрьские события вынудили людей состоятельных и известных бежать из Москвы и Петербурга в Одессу. В их числе были писатели Бунин, Волошин, Алданов, Алексей Толстой. Это оживило литературную жизнь города. С конца 1917 года и до января 1920 в Одессе функционировало литературное объединение. В просторечье «Литературка». В руководство «Литературки» входил муж Веры – Натан Инбер. Поэт А. Бикс вспоминал: «Дом Инберов был своего рода филиалом “Литературки”. И там всегда бывали Толстые, Волошин и другие приезжие гости. Там царила Вера Инбер, которая читала за ужином свои очень женственные стихи».

Раннюю поэзию Веры Инбер считали салонной и жеманной. Критик Иванов-Разумник написал общую рецензию под названием «Жеманницы» на книгу Веры Инбер «Печальное вино» и на «Четки» Анны Ахматовой. Инбер действительно подражала Ахматовой в своем раннем творчестве, но не очень успешно. Вплоть до 1920 года Вера Инбер была известна в литературной среде как «роковая» декадентская поэтесса. Многие из ее стихотворений были положены на музыку. Названия книг Веры Инбер звучали как напоминание о вечных ценностях любви.

Современники вспоминали, что в годы революции она не слишком интересовалась политикой, но впоследствии искренне жалела о том, что не участвовала в событиях, которые перевернули жизненный уклад многих поколений.

В 1920-е годы Инбер работала журналистом, писала прозу и очерки, ездила по стране. Затем она предприняла недолгое путешествие в Константинополь, где и разошлась с мужем. Он остался за границей, а Вера Инбер вернулась в Россию. Позже она на короткий период времени вышла замуж за электрохимика Фрумкина.

В 1922 году, издав в Одессе поэтическую книгу «Бренные слова», Вера Инбер переехала в Москву, где начала сотрудничать с журналами «Огонек», «Красная нива» и другими. Она входила в созданную поэтом Ильей Сельвинским группу ЛЦК (Литературный центр конструктивистов). Дочь Сельвинского Татьяна в своих воспоминаниях писала, что отца и Веру Инбер связывали многолетние любовные отношения. Сам Маяковский, по утверждению главного идеолога направления, критика Корнелия Зелинского, хотел было объединить свой ЛЕФ (Левый фронт искусств) с конструктивистами. «В каждой литературной группе, – якобы полушутливо заметил Маяковский, – должна существовать дама, которая разливает чай. У нас разливает чай Лиля Юрьевна Брик. У вас разливает чай Вера Михайловна Инбер. В конце концов, они это могут делать по очереди. Важно, кому разливать чай. Во всем остальном мы с вами договоримся». Но из этого ничего не вышло.

Чуть позже Инбер написала поэму, где были такие строчки:

«Ой, ты гой еси, царь батюшка,

Сруби лихую голову!»

Маяковский спросил:

– А ты, Верочка, стихи-то свои вслух читала?

– А что такого? Ничего такого!

Тогда Маяковский написал ей эпиграмму, которую передают из поколения в поколение:

«Ах у Инбер, ах у Инбер,

Что за глазки, что за лоб,

Всё глядел бы, всё глядел бы,

Любовался, на неё б!!!»

К середине 1920-х годов относятся первые прозаические опыты Веры Инбер, отмеченные дневниковой непосредственностью. Так, повесть «Место под солнцем» (1928) была написана под впечатлением от агитполета по Поволжью и Прикамью. Поездке за границу посвящена книга очерков «Америка в Париже» (1928).

С 1924 по 1926 год Вера Инбер большую часть времени проводила в Берлине, Брюсселе и Париже в качестве корреспондента. В 1927 году приняла участие в коллективном романе «Большие пожары», публиковавшемся в журнале «Огонек». Она – одна из авторов книги «Канал имени Сталина» (1934).

В 1928 году жизнь Веры Инбер изменилась в связи с высылкой Льва Троцкого из СССР. Сталин распорядился уничтожить всех его близких. В это время Вера Инбер отвечала на вопрос о том, не родная ли она сестра Льва Троцкого, так: «К сожалению, двоюродная». Она упоминала в своих стихотворениях о том, что навещала Льва Троцкого в период, когда он был председателем Реввоенсовета. Теперь ее жизнь определялась родством с «врагом народа». Но, несмотря ни на это родство, ни на фамилию, оставшуюся от бывшего мужа, органы правопорядка Веру Инбер не беспокоили.

До сих пор существует версия, что Вера Инбер донесла на поэта Павла Васильева, и его расстреляли. Это не соответствует действительности. Талантливый поэт Васильев был патологическим антисемитом. И не скрывал этого. Васильев оскорбил Веру Инбер, и та, судя по всему, пожаловалась. А вот арестовали Павла Васильева (произошло это 3 марта 1937 года) по другому, никак не связанному с Инбер поводу.

Журналистская работа не мешала Инбер постоянно выпускать поэтические сборники. Она написала также комедию в стихах «Союз матерей» (1938), историческую поэму «Овидий» (1939), тексты либретто для опер Верди «Травиата» и Планкета «Корневильские колокола». Некоторые свои произведения подписывала псевдонимами Старый Джон и Гусь Хрустальный.

Практически всю жизнь Вера Инбер скрывала свое буржуазное происхождение, национальность и родство с Троцким. В 1939 году большую группу писателей представили к правительственным наградам, но Инбер в список не включили. Сталин обратил на это внимание и велел наградить поэтессу орденом «Знак Почета»…

Проведя три года в блокадном Ленинграде во время Великой Отечественной войны, Инбер отобразила жизнь и борьбу жителей в стихах и прозе. Ее новый муж – профессор медицины Илья Страшун – работал директором 1-го Медицинского института в осажденном городе. Ленинградская блокада стала главной темой ее творчества в годы войны. Это стихотворения «Трамвай идет на фронт», «Заботливая женская рука», а также ленинградский дневник «Почти три года» (1946). Инбер выступала по радио, публиковала стихи и статьи в периодической печати, выступала в воинских частях и на заводах.

В 1946 года она получила Сталинскую премию за блокадную поэму «Пулковский меридиан». После войны Инбер публиковала путевые очерки («Три недели в Иране», 1946), стихотворные сборники.

Вера Инбер много работала над детскими произведениями. Классикой советской детской литературы стала ее книга «Как я была маленькая», вышедшая в 1954 году. Или не менее известное стихотворение:

«У сороконожки

Народились крошки.

Что за восхищенье,

Радость без конца!

Дети эти – прямо

Вылитая мама:

То же выраженье

Милого лица…»

Новым в творчестве Веры Инбер в конце 1950-х – начале 1960-х годов стало обращение к мемуарному жанру, в котором написаны книги «Вдохновение и мастерство» (1957), книга о Ленине «Апрель» (1960), «Страницы дней перебирая…» (1967), воспоминания о Максиме Рыльском и Алексее Толстом. Она всегда писала то, что хотела власть, переводила Тараса Шевченко и Максима Рыльского с украинского, Поля Элюара, Шандора Петефи, Яна Райниса…

До последних лет жизни Инбер входила в руководящие органы Союза писателей, в редколлегию журнала «Знамя». Еще в молодости Вера Инбер, при всей ее гламурности, была девушкой с характером. Позже эта ее черта стала только резче. Пародист Александр Архангельский обыграл эти внешне противоречивые качества поэтессы в эпиграмме: «У Инбер – детское сопрано, уютный жест. Но эта хрупкая Диана и тигра съест».

Став литературным начальством, Вера Инбер стала давить окружающих своим авторитетом, поучала по делу и без дела. И, как выразился Евгений Евтушенко, изображала из себя «литературную комиссаршу»: «В Инбер было что-то от болонки: маленькая, почти невесомая крохотулечка с причудливо взбитым, даже когда он стал седым, хохолком, похожим на шлепок крема, не сочетавшимся с вечно испуганными глазами, спичечными ножками и кокетливыми пестренькими шарфиками на цыплячьей шейке. Она ворчливо излагала невероятно ортодоксальные вещи и была воплощением лояльности». Это она напечатала издевательскую, политически опасную статью о замечательном поэте Леониде Мартынове «Уход от действительности», после чего его надолго занесли в черный список не рекомендованных к изданию поэтов.

Как кто-то справедливо заметил: первые двадцать с небольшим лет Вера Инбер жила, остальные годы – выживала. Довлело декадентское прошлое – абсолютно неприемлемые для советского поэта строки типа: «У маленького Джонни горячие ладони. И губы, как миндаль…». Мешало «мелкобуржуазное» происхождение. Все написанное Верой Инбер в зрелые годы было не похоже на то, что она писала в молодости.

В конце октября 1958 года после выхода романа «Доктор Живаго» за рубежом состоялся литературный суд над поэтом Борисом Пастернаком. На Пастернака тогда ополчились многие. Вера Инбер вела себя непримиримо, настаивала на решительных санкциях и, как говорят, в процессе обсуждения «подавала с места злобные выкрики».

Вера Инбер пережила всю свою семью: мужа, дочь и внука. Единственная дочь Веры – Жанна умерла от рака в Ленинграде. От болезни медленно умирал муж. Со слов Корнея Чуковского, садовник, работавший на даче Инбер в Переделкино, говорил ему: «Сам Верынбер – хороший мужик. Душевный. Но жена у него… не дай Боже!» Он объединял имя и фамилию поэтессы в одно целое и распространял эту форму на всю семью.

Самому Верынберу – академику Илье Страшуну было нелегко с самонадеянной и требовательной женой. То ли по совету врача, то ли исходя из каких-то своих соображений Вера Инбер посадила мужа на строгую диету и требовала, чтобы он придерживался ее неукоснительно. Илья Страшун понимал необходимость каких-то ограничений (возраст, болезни), но, судя по всему, надолго его не хватало. Он начинал бунтовать и требовал расширения рациона. Жена в корне пресекала бунт. И все возвращалось на круги своя.

Инбер в последние годы жизни почти ослепла. В дневнике она грустно писала: «Бог меня жестоко покарал. Пропорхала молодость, улетучилась зрелость, она прошла безмятежно, путешествовала, любила, меня любили, встречи были вишнево-сиреневые, горячие, как крымское солнце. Старость надвинулась беспощадная, ужасающе-скрипучая…»

Умерла она 11 ноября 1972 года. Похоронена на Введенском кладбище в Москве.

Именем Веры Инбер назван бывший Стурдзовский переулок в Одессе. По прошествии времени когда-то всенародно известную поэтессу Веру Инбер почти забыли.

Но осталась песня о девушке из Нагасаки на слова поэтессы:

«У ней такая маленькая грудь!

А губы у ней алые, как маки.

Уходит капитан в далекий путь,

Оставив девушку из Нагасаки».

Уже много лет поют ее, не задумываясь над тем, кто автор этих строк.