Два поколения читателей, сформированных Стругацкими, – это люди, начинавшие читать с конца 1960-х до конца 1980-х, в эпоху жесточайшего книжного дефицита. Книжный дефицит – это, между прочим, не столько недостаток книг или информации, сколько недостаток идей. Ситуация, которую люди, не жившие в те годы, даже представить себе не могут, потому что сегодня идей – странных, сумасшедших, мракобесных, возвышающих, необычных, нелепых, опасных, забытых, темных и светлых, – хоть пруд пруди. Тогда было не так, и книги Стругацких делали великую работу – они были полны свежими и необычными идеями.

Определить их круг довольно трудно – не удивительно, что интерпретациям произведений Стругацких посвящено невероятное количество текстов разного достоинства. Однако главный мотив заметен уже в ранних их вещах: мир не таков, каким кажется, не стоит принимать видимость за сущность. О, это было чувство, близкое всякому советскому человеку – этакий «синдром Штирлица», отчасти объясняющий бешеный успех «Семнадцати мгновений…», – всякий чувствовал себя немного Штирлицем, потому что понимал: главное – не проколоться на какой-нибудь мелочи. Таковы и герои Стругацких: дон Румата – Антон, Странник и Максим Каммерер, сталкер Рэд Шухарт и многие-многие другие, – они все вынуждены скрывать свои мысли и чувства, свое истинное лицо, они все – на чужой территории, где действуют опасные, подчас абсурдные и даже враждебные силы…

Творчество Стругацких часто делят на два этапа – сначала был светлый Мир Полдня, прекрасная мечта о коммунистическом обществе, а потом – скептические, даже мрачные вещи. Такое восприятие связано с тем, что книги приходили к читателю не совсем в том порядке, в каком были написаны. Главные книги Стругацких, ставшие культовыми, – «Полдень, XXII век», «Трудно быть богом», «Понедельник начинается в субботу», «Обитаемый остров», «Пикник на обочине» были написаны в пределах одного десятилетия, в 1960-е. И тогда же были написаны самые неоднозначные: «Второе нашествие марсиан», «Хищные вещи века», «Улитка на склоне», «Сказка о Тройке», «Гадкие лебеди»…

И это не удивительно – Стругацкие действительно мечтали о коммунизме – и подвергли эту мечту жесткому анализу. С самого начала советская власть делала ставку на прогресс. Советский вариант коммунизма был вроде бы всецело устремлен в будущее. Но всякое серьезное размышление об этом будущем, попытки помыслить коммунистическую реальность натыкались на жесткие идеологические рамки. Потому что, по трезвому размышлению, будущее получалось не слишком светлым.

Теневая сторона была и у светлого «Мира Полдня». Она обозначена уже в самой книге, просто она убрана на задний план, потому что коммунистическое будущее мы видим, так сказать, глазами туристов – астронавтов, вернувшихся на Землю после полета со субсветовой скоростью. Они как-то пытаются вписаться в прекрасный новый мир, со снующими всюду кибердворниками и киберсадовниками, самодвижущимися дорогами и людьми, витающими в высоких материях… Но это – витрина. В этом мире почти не видно детей – они воспитываются коллективно, в отрыве от родителей, в этом мире нет устойчивых семей, здесь редко вспоминают историю… Этот мир похож на растянутый на всю планету гибрид общаги и академгородка. Они, может, со стороны и кажутся прекрасными, но обитатели этих городков, современники и читатели Стругацких, прекрасно помнили их происхождение и чувствовали их ограниченность. В мире Полдня люди не свободны – даже если сами этого не ощущают.

Трудно сказать, предполагали ли Стругацкие изначально такое прочтение. Но у всякой мечты есть логика, а логика рассуждений о коммунизме последовательно приводила к одному – к отсутствию свободы. К границе, опутанной колючей проволокой. К Зоне, таящей неведомое.

Мотив Зоны возникает у Стругацких очень рано, уже в рассказе «Забытый эксперимент», и в дальнейшем лишь развивается – через Лес «Улитки на склоне» к причудливому «Граду обреченному», который, по сути, весь внутри забытого эксперимента. И, надо заметить, списано это почти с натуры – подобных зон по всей стране (да и по всему миру) полным-полно. Чернобыльская – разве что самая известная, но много больше зон, так сказать, контролируемых экспериментов. Там странного и неприятного не меньше. Парадокс в том, что у Стругацких Зона или ее эквивалент зачатую и становится пространством свободы – как в «Пикнике на обочине». Дело, видимо, в том, что не всегда легко понять, с какой стороны проволоки ты находишься – и в прекрасном XXIII веке Гаг, «парень из преисподней», чудом спасенный из пекла жестокой войны, что идет в его мире, чувствует себя пленником.

…Есть, впрочем, у Стругацких книга, стоящая особняком, действительно светлая и оптимистичная – и недаром она до сих пор остается бестселлером. Это «Понедельник начинается в субботу», сказка для научных работников младшего возраста. Напоминание о тех временах, когда науку считали по-настоящему важным делом…