«Интернационал» написан на мелодию «Марсельезы»; так он первоначально и пелся (желающие могут проверить: пролетарский гимн точно ложится на мотив национального гимна Франции). Летом 1888 года мэр Лилля, социалист Гюстав Делори, предложил Пьеру Дегейтеру, руководителю хорового кружка «Рабочая лира», написать новую музыку для «Интернационала». 23 июля, на празднике газетчиков в Лилле, хор «Рабочей лиры» впервые исполнил «Интернационал» на известную нам мелодию.

Песня была принята всеми левыми, от анархо-коммунистов до социал-демократов. Она стала гимном II Интернационала, а затем – Советской России, впрочем, официально не утвержденным вплоть до 1944 года, когда на смену международному гимну пришел державно-патриотический «Союз нерушимый…».

В тексте Потье шесть строф, но во всем мире поются обычно лишь две первые и последняя. За пятую строфу во Франции некогда сажали в тюрьму: «А если эти каннибалы (т.е. правящий класс) / Прикажут нам стать героями, / Они увидят, как наши пули / Найдут наших же генералов!». В Стране Советов тоже была немыслима такая хула на предписанный сверху массовый героизм («Когда страна быть прикажет героем, / У нас героем становится любой!»).

Русский перевод появился в 1902 году в закордонном журнале «Жизнь». С 1925 года его автором считается большевик Аркадий Коц, хотя документальных свидетельств этому нет. Первая строка припева первоначально пелась: «Это будет последний и решительный бой». При известии о взятии Зимнего в октябре 1917-го, если верить Маяковскому, «впервые вместо: и это будет… – пели: – и это есть наш последний…». Но, по-видимому, эта замена случилась не раньше 1918 года, а в печати «исправленный» текст появился в 1919 году, когда царство коммунизма, казалось, уже маячит на горизонте.

Два года спустя наступило некоторое отрезвление, и Ленин скептически отозвался о замене «будет» на «есть»: «Все мы поем, что ведем сейчас наш последний и решительный бой <…>. Не последний, конечно, это немного лишнего сказано»; «К сожалению, это есть маленькая неправда, – к сожалению, «это не есть наш последний и решительный бой» (речи 27 марта и 17 октября 1921 года).

Критика вождя не была услышана; припев и поныне начинается со слов «Это есть…» А в оригинале? В оригинале как раз настоящее время: «Это последняя схватка». Будущего времени нет ни в английском, ни в немецком переводах. Полагаю, что формула «Это будет…» появилась не из каких-либо идейных соображений, а просто во избежание оборота «Это есть…», не слишком натурального для русского уха.

Спор между «будет» и «есть» в песенном символе веры коммунизма имеет любопытную параллель в споре о православном Символе веры. О царстве Христа здесь сказано: «Его же Царствию не будет конца». Эта форма издавна принята на Западе, но у нас она появилась лишь при патриархе Никоне, в 1667 году. Ранее было: «Его же Царствию несть конца». Старообрядцы «латинскую» форму отвергли. Для них она означала, что Христос не царствует вечно и его царствие отодвигается в какое-то светлое будущее. «А Никон блядет: не царствует Христос совершенно, но по судном дни воцарится, и тогда царству его не будет конца, – возмущался протопоп Аввакум. – <…> Мы же не пресекаем Христова царства, но обладает бо Христос и владеет всеми верными и неверными, еллинами, и июдеями, и самыми бесами. Не пресекает бо ся его царство, его же царствию несть конца».

Греческий оригинал Символа веры допускает оба прочтения, поэтому архиепископ Платон, не погрешая против истины, мог написать в своем «Увещании к раскольникам» (1766): «В сих словах есть совершенное согласие. Ибо Христову царствию поистинне и несть конца, и не будет конца: несть конца, ибо он всегда царствует со Отцем и Духом. И не будет конца: ибо когда он приидет судити живым и мертвым, тогда избранных своих приимет в свое Небесное Царство: и сему блаженному царствованию никакова окончания никогда не будет».

Так обстоит дело с Царством Небесным. Что же до царства коммунизма – блажен, кто верует.