Меж Гумилёвым и Волошиным

Она родилась в небогатой дворянской семье в Петербурге. Отец – учитель чистописания, рано умерший от чахотки, мать – акушерка. С семи до шестнадцати лет Лиля (так ее называли близкие) страдала тем же недугом, что и отец, была прикована к постели и на всю жизнь осталась хромой.

В 1904 году она с золотой медалью окончила Василеостровскую гимназию, в 1908 – Императорский женский педагогический институт по двум специальностям: средневековая история и французская средневековая литература. Одновременно Лиля слушала в Петербургском университете лекции по испанской литературе и старофранцузскому языку, после чего непродолжительное время училась в Сорбонне, где познакомилась с Николаем Гумилёвым, ему она наизусть читала стихи старофранцузских классиков.

По возвращении в Петербург Дмитриева преподавала русскую словесность в Петровской женской гимназии, печатала в теософских журналах переводы из испанской поэзии, посещала вечера на популярной среди культурной элиты «башне» – квартире Вячеслава Иванова, где завязалась ее близкая дружба с Максимилианом Волошиным, жившим этажом ниже. Там же она впервые после Сорбонны встретилась с Гумилёвым, влюбленным уже в Анну Ахматову. Гумилёв и Дмитриева вспомнили друг друга, и их буквально кинуло в объятия страсти…

Лето 1909 года Елизавета Дмитриева провела в Коктебеле, на даче у Волошина, куда она приехала вместе с Гумилёвым по приглашению. Там поэт понял, что по-настоящему влюблен. Но Дмитриева неожиданно попросила его уехать. Гумилёв много раз уговаривал поэтессу выйти за него замуж, она же отказывала, поскольку числилась невестой друга детства Воли Васильева, отбывавшего в то время воинскую повинность. Хотя на даче Волошина Елизавета о Васильеве, похоже, не вспоминала. Выбор был между Гумилёвым и Волошиным. После гибели Гумилёва, расстрелянного чекистами в августе 1921, Дмитриева написала «Исповедь», завещав опубликовать ее только после своей смерти. В ней Лиля признается, что у нее был роман с двумя поэтами одновременно: оба были влюблены в нее, и она была влюблена в обоих.

Поэзию Волошина Дмитриева любила с ранних девических лет, посылала ему свои стихи, переписывалась с ним и обожествляла его, считая недосягаемым идеалом для себя. Гумилёв же после встречи с Елизаветой в Париже подарил ей альбом с надписью: «Не смущаясь и не кроясь, я смотрю в глаза людей, я нашел себе подругу из породы лебедей». По словам Елизаветы Дмитриевой, она безоглядно бросилась в роман с Гумилёвым, Волошин же стал ее наставником, духовная связь с ним пройдет через всю ее жизнь. А в Коктебеле у них родилась совместная идея литературной мистификации, там же был придуман звучный псевдоним и литературная маска таинственной красавицы-католички. Волошин посоветовал Дмитриевой отправить в недавно открывшийся журнал «Аполлон» стихи за пышным псевдонимом (который они вместе придумали), а сам способствовал распространению слухов о загадочной красавице-испанке из знатного рода – Черубине де Габриак.

 Взлет и разоблачение Черубины

Так родилась Черубина, чья фамилия была созвучна виноградной лозе. Дело в том, что габриаками в окружении Волошина называли выточенные волнами из корня виноградной лозы фигуры морского черта: сначала одна из таких фигурок стояла на полке в кабинете поэта, а затем она была подарена Дмитриевой. Черубиной же звали героиню одного из рассказов Брета Гарта.

В один из дней августа 1909 года редактор журнала, искусствовед и эстет Маковский получил письмо, подписанное одной буквой «Ч». Неизвестная поэтесса предлагала «Аполлону» стихи, которые заинтересовали Маковского. Вскоре таинственная незнакомка сама позвонила Маковскому, и тот услышал «обворожительный» голос. Стало известно, что у незнакомки рыжеватые, бронзовые кудри, бледное лицо с ярко очерченными губами. Она испанка, ревностная католичка, ей восемнадцать лет, строгое воспитание получила в монастыре и находится под надзором отца-деспота и монаха-иезуита, ее исповедника.

Прекрасной поэтессой-затворницей была заинтригована вся редакция «Аполлона», заочно влюбившийся в Черубину Сергей Маковский напечатал ее стихи двумя большими циклами. Успех Черубины был головокружителен, ее творчество получило высокую оценку Иннокентия Анненского и Вячеслава Иванова. А Маковский был на все готов, чтобы увидеть возлюбленную.

Листки со стихами, полученные редакцией «Аполлона», были надушены и переложены сухими цветами. В этих текстах описывались Испания времен инквизиции, рыцари и крестоносцы, фанатический католицизм, мистицизм, аристократическая красота их автора, ее откровенная сексуальность и гордость. Завороженные мужчины влюблялись в поэтессу сразу, они же объявили ее поэтессой будущего.

Осень 1909 года стала в русской литературе, по словам Марины Цветаевой, эпохой Черубины де Габриак. Алексей Толстой называл ее «одной из самых фантастических и печальных фигур русской литературы». Николай Гумилёв, убежденный в своей неотразимости, уже назначал день, когда он победит эту монахиню-колдунью. Вячеслав Иванов восторгался ее искушенностью в «мистическом эросе», художник Константин Сомов мечтал написать ее портрет – для этого он готов был ехать к ней с завязанными глазами и никому не рассказывать, где живет прекрасная Черубина. Однако раздавались и голоса скептиков: если она так хороша, то почему столь усердно прячет себя? А проницательный Иннокентий Анненский сказал как-то Маковскому: «Нет, воля ваша, что-то в ней не то. Не чистое это дело». Особенно цеплялась к Черубине поэтесса Елизавета Ивановна Дмитриева, у которой бывали «аполлоновцы» – до Маковского доходили ее меткие, язвительные эпиграммы и пародии на Черубину.

Сам Волошин, двадцать лет спустя объясняя причины интриги в книге «История Черубины», лукаво утверждал, что «скромная, неэлегантная и хромая Лиля» не могла заинтересовать редакцию, в которой царил культ аристократизма. Однако все было гораздо тоньше: заурядная внешность Дмитриевой не мешала ей пробуждать страсти, влюбляться, мучить мужчин.

Разоблачение Черубины состоялось в конце 1909: правду узнал Михаил Кузмин, выведавший номер телефона Дмитриевой. Переводчик фон Гюнтер добился у Дмитриевой признания в обмане во время неожиданного вечернего свидания и последующей встречи, когда девушку отказался провожать из «башни» Гумилёв.

Маковский вначале не поверил, но позвонил по данному телефону – и ему ответил тот единственный для него «волшебный» голос. Стоном вырвалось у нее: «Вы? Кто вам сказал?».

Тайна стала известна, оскорбительный выпад Гумилёва в адрес Дмитриевой привел к дуэли между ним и Волошиным… 19 ноября 1909 года в мастерской сценографа и художника Алексея Головина на последнем этаже Мариинки, при большом скоплении людей, пока внизу давали «Орфея» Глюка, Волошин неожиданно дал звонкую пощечину Гумилёву. Молодой поэт еле устоял на ногах, но, придя в себя, бросился на Волошина с кулаками. Кто-то встал между ними, и тогда Гумилёв, заложив руки за спину, выпрямившись, произнес: «Я вызываю Вас на дуэль!».

Местом поединка выбрали Новую Деревню, расположенную недалеко от Чёрной речки, где на 75 лет раньше стрелялся Пушкин с Дантесом. 22 ноября в 18 часов противники должны были стоять друг против друга, но – дуэль задерживалась. Сначала машина Гумилёва застряла в снегу. Он вышел и стоял поодаль в прекрасной шубе и цилиндре, наблюдая за тем, как секунданты и дворники вытаскивают его машину. Волошин, ехавший на извозчике, тоже застрял в сугробе и решил идти пешком. Но по дороге потерял калошу. Без нее стреляться он не хотел. Все секунданты бросились искать калошу. Наконец, ее нашли, надели, Алексей Толстой, секундант Волошина, начал отсчитывать шаги. Николай Гумилёв нервно закричал ему: «Граф, не делайте таких неестественных широких шагов!..».

Гумилёв промахнулся. А у растерянного Волошина курок дважды дал осечку. Дуэль окончилась ничем.

В десять утра после дуэльного дня Сергей Маковский принимал в «Аполлоне» Черубину де Габриак. Он еще надеялся на то, что в ее облике есть черты пленительной испанки. Но в комнату вошла невысокая полная темноволосая и прихрамывающая женщина, показавшаяся ему некрасивой. Сказка Черубины кончилась. Для Дмитриевой произведенное ею впечатление было ударом, от которого трудно оправиться. Сначала ее поразило утверждение мемуаристов об уродстве поэтессы. Маковский вспоминает появление страшной химеры вместо закутанной в вуаль прекрасной Черубины. Но самое страшное – заявление Маковского, будто бы стихи за Дмитриеву писал Волошин.

В конце 1910 года в «Аполлоне» появилась еще одна подборка стихов Черубины, с заключительным стихотворением «Встреча», подписанным подлинным именем поэтессы. Разоблачение обернулось для Дмитриевой тяжелейшим творческим кризисом: после разрыва с Гумилёвым и Волошиным и скандальной дуэли между двумя поэтами Дмитриева надолго замолчала.

В прощальном письме Волошину она пишет: «Я стою на большом распутье. Я ушла от тебя. Я не буду больше писать стихи. Я не знаю, что я буду делать. Макс, ты выявил во мне на миг силу творчества, но отнял ее от меня навсегда потом. Пусть мои стихи будут символом моей любви к тебе».

Пожизненная поэтическая ссылка

В 1911 году она вышла замуж за ждавшего ее все это время инженера-мелиоратора Всеволода Васильева. После замужества Лиля уезжает с ним в Туркестан, много путешествует, объехав таким образом Германию, Швейцарию, Финляндию, Грузию, – в основном по делам «Антропософского общества», которое занимает все ее время. В 1915 года она, наконец, возвращается к поэзии. Постепенно исчезает ее прежнее «эмалевое гладкостилье», а на смену приходит обостренное чувство ритма, оригинальные образы, ощущение некоей таинственной, но несомненной духовной основы новых образов и интонаций. Многие стихотворения – религиозные и очень искренние.

В 1921 году поэтессу вместе с мужем арестовывают и высылают из Петрограда («потому что мы дворяне», как писала она одному из своих корреспондентов тех лет). Она оказывается в Екатеринодаре, где руководит объединением молодых поэтов и знакомится с молодым Самуилом Маршаком. Совместно с ним работает над детскими пьесами (их сборник переиздавался четырежды).

В июне 1922 года Елизавета Васильева возвращается в Петроград, где работает в литературной части городского театра юного зрителя, занимается переводами с испанского и старофранцузского, пишет повесть для детей о Миклухо-Маклае «Человек с Луны». Затем уходит из театра, оканчивает библиотечные курсы и служит в Библиотеке Академии наук.

Казалось бы, жизнь налаживается.

Но в 1926 году начинаются репрессии по отношению к русским антропософам, и год спустя в доме Васильевой производится обыск, во время которого забирают все ее книги и архив, а саму поэтессу высылают в Ташкент на три года. В ссылке она продолжает писать стихи, постоянными темами которых становятся мистические переживания, одиночество, любовь, обреченность, тоска по родному Петербургу.

В 1927 по предложению близкого друга последних лет, китаиста и переводчика Юлиана Щуцкого, поэтесса создает еще одну литературную мистификацию – цикл из 21 семистишия «Домик под грушевым деревом», написанных от имени «философа Ли Сян Цзы», сосланного на чужбину «за веру в бессмертие человеческого духа»:

Мхом ступени мои поросли,

И тоскливо кричит обезьяна;

Тот, кто был из моей земли, –

Он покинул меня слишком рано.

След горячий его каравана

Заметен золотым песком.

Он уехал туда, где мой дом.

(«Разлука с другом», 1927)

Скончалась Елизавета Ивановна 5 декабря 1928 года в возрасте 41-го года от рака печени в ташкентской больнице имени Полторацкого, не дожив до конца ссылки. Была похоронена на Боткинском кладбище в Ташкенте. В настоящее время местоположение могилы Елизаветы Васильевой неизвестно.

Незадолго до смерти по дороге в Японию ее навестил Щуцкой. Позднее он вспоминал о Елизавете: «Не меньшее влияние на развитие моих поэтических вкусов оказала покойная Васильева (Черубина де Габриак), которая, более того, собственно сделала меня человеком. Несмотря на то, что прошли уже годы с ее смерти, она продолжает быть центром моего сознания как морально-творческий идеал человека».