Вальтер Гропиус (1883–1969) – ключевая фигура архитектурного пантеона ХХ века, стоящая в одном ряду с Фрэнком Ллойдом Райтом, Ле Корбюзье и Мисом ван дер Роэ.

Основатель Баухауcа и теоретик модернизма, Вальтер Гропиус на протяжении десятилетий последовательно задавал ключевые вопросы, целясь в наиболее болезненные точки современной архитектуры, и зачастую формулировал исчерпывающие ответы. Доказательство его беспримерной последовательности — эта книга-манифест, изданная в 1955 году. В ней собраны эссе, статьи, записи выступлений архитектора за тридцать лет: самая ранняя из глав книги — «Индустрия домостроения» — впервые была опубликована в виде статьи в 1924 году, самая поздняя — «Архитектор — ведомый или ведущий?» — в 1954-м. Обе органично вошли в структуру книги, доказывая, что Гропиус не менял убеждений, а лишь выверял на практике (как в первом случае) и развивал концепции, впервые намеченные в эпоху Баухауcа.

Статья с сайта admargintm.ru

Иван Саблин — о Баухаусе

Иван Саблин, искусствовед, специалист по истории архитектуры, редактор перевода книги Фрэнка Уитфорда «Баухаус» — о Баухаусе на фоне истории XX века и о судьбе модернизма.

Безапелляционное утверждение Бенджамина Бухло в книге «Искусство с 1900 года», будто нацисты уничтожили всю веймарскую modernity (адекватный перевод затруднен ввиду отсутствия русского эквивалента слова modern, так что в нашем издании фраза остроту теряет), едва ли верно. Случись такое на самом деле, не покорилось бы вермахту пол-Европы, не заработали бы фабрики смерти, как и эффективный пропагандистский механизм. Но политическое напряжение посреди минувшего столетия оттого разрешилось столь масштабной катастрофой, что у каждой стороны была своя modernity — впечатляющий технический прогресс, смелые новаторские решения и, безусловно, творческий подход к уничтожению врага. Всё это было заметно еще по Первой мировой; отчего же, если тогда и футуристы прославляли войну, и Герман Мутезиус создавал немецкий Веркбунд не одних электрических чайников ради, историки стыдливо отделяют теперь силы, готовившие следующую бойню, от пацифистов-идеалистов веймарской республики или, скажем, конструктивистов, озабоченных светлым будущим здесь?

Давно уже не новость, что ученики Баухауса в большинстве своем трудились на благо родины и после 1933 года — в диапазоне от производства предметов быта до оборонки. Им же, вслед за скорым крушением «тысячелетнего» рейха, выпало поднимать страну из руин, организуя экономическое чудо на Западе, соревнуясь с ним на Востоке… Их знания и навыки оставались востребованы!

Но, конечно, тогда, перед войной, власти предержащие ополчились на крайние проявления новаторства, стремясь отсечь всякое молодежное бунтарство, анархизм, эксперименты ради экспериментов — всё то, что в глазах обывателя дискредитировало Баухаус.

Да ведь ровно в том духе действовал и первый директор школы, Вальтер Гропиус, когда вводил дресс-код и изгонял Йоханнеса Иттена — художника посредственного, но большого философа, ибо власти Веймара, худо-бедно содержавшие «Государственный Баухаус», ожидали от школы технического дизайна чего угодно, только не толп молодых бездельников богемного вида (похожих на хиппи 1960-х) с раскрашенными лицами и в пестрых балахонах, что так смущали местное население.

Второй директор, Ханнес Майер, закроет в учебном заведении (уже перебравшемся в Дессау) коммунистическую ячейку — опять же, по требованию властей (на деле речь шла о запрете любой политической деятельности, но другие партии отчего-то не озаботились созданием своих филиалов в прогрессивной школе). Притом, что деятель сей провозглашал себя идейным марксистом, по каковой причине — а также оттого, что отправился затем не в Америку, а в Советский Союз, — имя его изрядно (и совершенно незаслуженно!) подзабыто. А ведь именно под его руководством школа наконец вышла на самоокупаемость… И третий директор, декларативно аполитичный Людвиг Мис ван дер Роэ, продолжал наводить порядок.

Как раз тогда, в 1933 году, молодой пропагандист модернизма в Америке, подвизавшийся при MoMA Филипп Джонсон, которого в Европе привлекали и восхищали два человека — Гитлер и Мис, — успел заявить, что модернизм выше политических противоречий, отчего принят он в СССР, но и «новые власти Германии» не закрывают Баухаус, в то время как директор школы проектирует новое здание Рейхсбанка в Берлине. Первое утверждение, пожалуй, время свое опередило; что же до частных фактов, тут автор явно опоздал, ибо уже и в СССР «буржуазных формалистов» подвергли остракизму, и Баухаус в Германии закрыли, а похожий на многоярусную парковку Рейхсбанк Миса отвергли в пользу более умеренного, правда, тоже вполне новаторского, благополучно завершенного здания (ныне в нем размещается Министерство иностранных дел Бундесреспублики). Вероятно, Мис ван дер Роэ был не прочь послужить любому режиму, а вот к компромиссам эстетического порядка оказался не готов. Иное дело — Майер. Столкнувшись в Советском Союзе с ровно таким же, как и на Западе, неприятием новых форм, зодчий попытался убедить себя, что сходство это всё же мнимое. Так, если в Германии реакционная диктатура лишь маскирует классическими фасадами творимое ею зло, то в стране рабочих и крестьян сам трудовой народ предъявляет право на дворцы и всё наследие мировой культуры, мы же — как писал позднее архитектор, — пресыщенные эстеты, навязываем ему буржуазный вкус, предлагая жить в постылых минималистских коробках.

Однако встроиться в советские реалии Ханнесу не удастся, и, когда в 1937 году иностранных специалистов попросят на выход, ему придётся покинуть нашу страну, так и не осуществив здесь ни единого замысла. Быть может, в своих оппортунистических (как определили бы их сторонники модернизма, когда б прочли) суждениях, зодчий был не так уж и не прав.

Широкие массы оказались попросту не готовы к радикальным формам (как и ко встрече с молодыми адептами Иттена)?

Да ведь и в наши дни завсегдатаи концертных залов куда охотнее внемлют Шуберту/Шуману/Шопену, нежели, скажем, додекафонии, а современные романы меньше всего напоминают «Поминки по Финнегану» или же «слова на свободе» от футуристов. Да и в дизайне новые формы торжествуют не потому, что так уж хороши, — просто прежние себя изжили. Новое точно не дешевле старого! — кажется, именно в этом старался убедить богатых соотечественников Джонсон, когда разъяснял, что не только коммунистические бараки, но и элитные виллы можно возводить при помощи современных художественных средств. Не бойтесь модернизма: он не обязательно подается вместе с революцией — зачастую, наоборот, вместо нее… И соотечественники вняли.

Что же до пресловутых тоталитарных режимов, то дома для рабочих, предположим, там и вправду строили с опорой на традиции (высокие крыши в Германии, колонные портики в СССР), а вот заводским цехам «коробочный стиль» никак не возбранялся, ни автомобили, ни самолеты никто орнаментами не покрывал, то же и с одеждой, сплошь и рядом ее кроили уже без каких-либо завитушек. Что говорить о послевоенных десятилетиях, когда минимализм Баухауса проник во все уголки планеты, так что в Северной Корее и Великобритании, в Бразилии и Бутане, повсюду миру явились собрания бетонных коробок, этих, в самом деле, машин для жилья. А в итоге богатые, стабильные страны смогли позволить себе те самые эксцессы, что некогда шокировали обывателей в Веймаре и Дессау; строгий дресс-код отменен; за странности в прическе или одежде больше не карают, а художникам позволено изобретать новые формы без очевидной мгновенной пользы: модель «Баухауса» реализуется теперь во всей полноте.