Булатова шинель

Он родился в удивительный и важный для нашей страны и всего мира день – 9 мая. И свой день рождения от Дня Победы никогда не отделял. В этом году ему исполнилось бы 90 лет.

Мы были знакомы не так долго, как хотелось бы. Это, конечно, не касается песен. Ведь поколения 1960–1980-х начинали свое знакомство с авторской песней с Булата Окуджавы. «Виноградная косточка», «Шарик улетел», «Песня о дураках», «Бери шинель», «Ваше благородие», «Песня кавалергарда», «Эта женщина в окне»… Перечислять можно до бесконечности. Потом мы вырастали, одни начинали петь песни других авторов, иные говорили, что песни Окуджавы слишком просты. Но как «все мы вышли из гоголевской “Шинели”», так и авторская песня выросла из того, что пел и дарил нам Булат Шалвович.

Мы встретились в 1995-м. В то время я вел в одной из центральных газет популярную рубрику «Лом-бард», посвященную авторской песне. Годы тогда были трудные. Многие барды бедствовали, и любое упоминание в газете, да еще с анонсом концерта было спасением. Мы проводили сборные концерты, собирали полные залы даже на больших трибунах. Мы все были друзьями и соратниками, но подступиться к такой глыбе, как Окуджава, даже тогда было немного боязно.

И вот в редакции раздается звонок. Владимир Цывкин, бессменный руководитель Центра детской авторской песни в Сергиевом Посаде говорит: «Мы затеяли первый юношеский всероссийский фестиваль, председателем жюри просим быть Булата Окуджаву. Тебя тоже очень ждем в жюри. Но чтобы Булат согласился, надо к нему съездить в Переделкино, уговорить. Поможешь?» Нечего и говорить, что я сразу согласился. И мы поехали: Володя Цывкин, поэт и художник Виталий Калашников, несколько ребят из студии Сергиева Посада и я.

Был и еще один повод, которым мы, честно говоря, воспользовались. Жена Булата, Ольга Владимировна, открывала Музей кукол на Варварке, который и сегодня работает и пользуется большим успехом. Сергиев Посад тогда был Меккой кукольников и любителей мира игрушек. А посадские мастера, прослышав об этом, сделали для Окуджавы подарок – резную деревянную фигуру мужичка-лоточника, на лотке которого не просто фигурки – персонажи песен Булата Шалвовича. Да и он сам тоже примостился со своей гитарой на этом лоточке.

Вот этим, забегая вперед, мы и соблазнили Булата. Но это было немного позже.

Переделкино

Началось все символично. Холодным февральским днем мы ехали к Окуджаве на дачу в Переделкино. Из радиоприемника в нашей машине звучал тихий и спокойный голос Мастера, который как бы медленно и плавно вводил нас в свой мир, в котором нет места фальши и обману. Мир любви и романтики.

Мы остановились возле его дома. На звонок вышел сам хозяин в пледе и безрукавке – немного простудился. И сразу же повел нас в кабинет, где со всех сторон слегка покачивались и звенели на ветру колокольчики всех видов и мастей. Булат Шалвович собирал их со всего света. Наверное, это был какой-то особый камертон его души, с помощью которого и рождались песни, стихи и удивительно тонкая и глубокая проза.

Хозяин провел небольшую экскурсию для гостей. «Один из залов будущего музея игрушки будет называться “Семейный альбом”, – рассказывал Окуджава. – В нем будут куклы, изображающие, например, семью Пушкина, семью Толстого, семью Есенина. Недавно праправнучка Пушкина подарила музею куклу дочери Александра Сергеевича. Может быть, он сам к ней прикасался. Кто знает?»

После обоюдных вежливых реверансов и приветствий мы договорились, что Окуджава приедет в Сергиев Посад на открытие фестиваля. А потом я задал ему несколько вопросов, многие из которых не потеряли актуальности и сегодня.

Разговор о выполненном предназначении

– Булат Шалвович, если говорить о бардовском творчестве, что оно для Вас?

– Я очень далек сейчас от авторской песни. Но есть резон в том, что авторская песня, выполнив задачи, в первоначальном своем значении умерла. Она видоизменилась. Теперь наступили новые времена, им нужно новое качество. Вот молодежь его ищет и находит. К авторской песне опять тянутся.

Я, кстати, недавно был в Новосибирске, и мне там рассказывали, вытаращив глаза, что три года в город приезжали всякие мировые знаменитости: скрипачи, певцы. В зале было пятнадцать человек. А вот последний год – сплошные аншлаги.

– Вы говорите, что отошли от авторской песни. А не поделитесь тем, что Вы сейчас пишете? (На его рабочем столе были завалы исписанных листов бумаги, многочисленные пометки, рядом пишущая машинка с заправленным листом бумаги и книги, книги, книги. – Прим. авт.)

– В моем возрасте широкого диапазона деятельности уже нет, конечно. С утра немножко прозы. Пытаюсь. Стихи пишутся все время. Понемножечку, но пишутся. Вот больше и ничего. Ну, выезжаю иногда выступать, когда приглашают, деньги платят. Отказываться нельзя. Но мне, честно говоря, уже надоело. Давно.

– Надоело из-за чего?

– Я постарел, голос не тот, силы не те. Наслаждения не получаю. Раньше мне приятно было. Нравится публике, не нравится – неважно. Мне нравилось то, что я делаю. А теперь этого нет, и получается сухой профессионализм. Выхожу, улыбаюсь, конечно. Беседую с публикой. Потом за кулисами смотрю – ой, три вещи всего осталось. Слава богу, слава богу.

Я думаю, что у всякого человека есть предназначение. И я свое предназначение выполнил. Это не значит, что я закончился. Я еще буду продолжать писать. Но главное предназначение я выполнил. Хорошо или плохо – это не мне судить.

– Каковы, на Ваш взгляд, истоки авторской песни? Не с достопамятных времен, там мы дошли до скоморохов, если брать Русь. А современной бардовской песни. Кого бы Вы все же поставили у истоков?

– До меня был Визбор, был Анчаров. Понимаете, то, что я вдруг оказался в глазах многих этаким родоначальником – просто так сложились обстоятельства. Вокруг меня больше шума. Поэтому я стал основоположником. Нет, я продолжал то, что было. Но должен вам сказать честно, когда начинал, я Визбора не знал и даже ничего о нем не слышал. И вообще все это началось ужасно смешно и нелепо. Просто один раз мы сидели у меня дома – тогда еще совсем юные Евтушенко, Ахмадулина, Луконин. Где-то они гуляли и буквально ворвались ко мне. Сели. У меня было выпить немножко. Выпили. Они начали читать стихи. А мне буквально перед этим показали три аккорда на гитаре. И я, выпивши уже, конечно, вспомнил одно свое шуточное стихотворение, взял гитару и, чтобы их развлечь, стал это стихотворение петь. Тут же мелодия какая-то примитивная пришла, на три аккорда. Я спел, они были в восторге. И меня это очень вдохновило. Тут же я спел второе стихотворение. И стал петь. Мне понравилось. Ведь здорово. Все стихи нельзя петь, а некоторые можно. Вот я и стал их напевать. Я никогда не думал, что что-то такое из себя представляю. Вот когда меня ругать начали в прессе, тогда я задумался. Ведь на самом деле все, наверное, не случайно.

– А что за стихотворение было спето на первые три аккорда?

– Сейчас я уже плохо помню, но мне кажется, что это был «Ванька Морозов». (И на какое-то время Мастер погрузился в воспоминания, почти про себя напевая нехитрую мелодию старой песни. А от одного памятного воспоминания ниточка перекинулась к другому. – Прим. авт.). Потом к песням я стал относиться профессиональней, серьезней. Я помню, например, как нескольким своим друзьям в конце 1956 года на улице, у метро «Краснопресненская» (зима, декабрь, а мы стоим, уже пора расходиться) читаю строчки «Последнего троллейбуса». Всего стихотворения еще не было. Они говорят: «Ой, интересно, хорошо, давай пиши дальше».

…Мы просидели и проговорили несколько часов. Ребята спели песни Окуджавы, робея и запинаясь, а он улыбался и благосклонно кивал. Но было заметно, что ему неможется. И мы стали собираться, взяв с Мастера слово, что он обязательно приедет. И он не обманул…

В Сергиев Посад мы приехали вместе и первым делом пошли в Музей игрушки. Там Булат Шалвович и Ольга Владимировна долго ходили среди витрин и стеллажей, задавали вопросы смотрителю и с каким-то детским восторгом рассматривали и трогали поделки местных мастеров.

А потом начался конкурс. И снова Окуджава не просто ожил, он был весь там, на сцене. Вместе с юными исполнителями песен. Его глаза горели. Его душа пела…

Так мы встретились в первый раз. Конечно, за кулисами и в машине мы много разговаривали, обсуждали и исполнителей, и современную литературу. Но больше всего запомнились колокольчики, настроенные на душу мастера, и его горящие глаза на конкурсе. На обратной дороге мы уже почти не разговаривали. Он устал от столь насыщенного дня. Но мы обменялись телефонами, и время от времени я звонил, чтобы услышать его мнение или пригласить на концерт. Последнее было самым сложным.

Звонок Окуджаве

Была еще одна очень примечательная история. В Нижнем Новгороде решили издавать ежемесячную толстую газету, посвященную авторской песне. Обсудить перспективы издания и пилотный проект собрались в Москве, на Садовнической улице, где тогда еще находился знаменитый ЦАП – Центр авторской песни. Теперь там медицинский центр и красивый евроремонт. В обсуждении принимал участие Виктор Берковский, один из братьев Мищуков, сотрудники ЦАПа и я.

– Хорошо бы, чтобы на обложке была фотография Окуджавы и какие-нибудь его напутственные слова, – мечтательно сказал кто-то.

– Ну, тогда надо ему позвонить, – уверенно заявил Берковский.

И наступила гробовая тишина. Позвонить самому Окуджаве было, в общем-то, несложно. Но на все звонки отвечала Ольга Владимировна. А ее строгий фильтрующий контроль тех, кого допустить до общения с Мастером, был хорошо известен всем. И нарываться на отповедь даже именитые барды не хотели: побаивались хозяйки дома.

Зная, что у нас отношения хорошие, и учитывая, что в этой компании я был самый молодой, все собравшиеся одновременно повернулись в мою сторону.

– Олег, а давай ты позвонишь Булату? – немного просительно и вкрадчиво сказал Берковский.

Делать нечего, надо было поддерживать реноме. И я позвонил. К телефону, естественно, подошла Ольга Владимировна. Я представился, она меня узнала и очень легко согласилась позвать Булата Шалвовича.

Он взял трубку, я объяснил суть проблемы и попросил наговорить несколько предложений напутствия. Через несколько минут у нас уже был текст.

Все вздохнули с облегчением и довольно продолжили обсуждение. Та газета до сих пор хранится у меня дома. Как и маленькая книжка со словами бардовских песен, где среди многих других автографов я особо ценю его подпись: «Олегу сердечно, Булат Окуджава».

Прощание

Умер он очень неожиданно. В День России – 12 июня 1997 года – в Париже. Начались скорбные хлопоты, переживания. Похороны. Естественно, мы жалели, что так и не успели еще раз встретиться и поговорить…

И каждый год проходят концерты в Переделкино, где теперь находится музей Булата. И каждый год на его родном Арбате, где он уже в бронзе выходит из арки, поют его песни. А это значит, что он остался вместе с нами. И мы снова пойдем на свидание с Бонапартом, отправимся в путешествие дилетантов и будем снова и снова повторять его строчки, написанные под звон колокольчиков души…

…Конечно, Булат Окуджава у каждого свой. И есть люди, способные рассказать о нем гораздо больше. Но мне он запомнился именно таким, продолжающим любить и сочинять, слышать музыку сердца и делиться ей со всеми нами. Это мой Булат. Теперь я дарю его и вам.