Напомним хронологию событий. 23 октября 1958 года Нобелевский комитет присудил Пастернаку премию по литературе. В тот же день – удивительная оперативность! – президиум ЦК КПСС принял решение организовать кампанию осуждения «писателя-антисоветчика».

Кампания шла по двум направлениям. Сперва дали слово столичным писателям. 27 октября руководители Союза писателей исключили Пастернака из Союза, а 31 октября общемосковское собрание писателей единодушно одобрило это решение, попутно наградив Пастернака едва ли не всеми мыслимыми ругательствами и позорными кличками. Однако – это важно для нашей темы – почти все выступавшие роман читали и осуждали его как эксперты, с «суровым видом знатока».

Единственным исключением оказался Анатолий Софронов, третьеразрядный поэт и драматург, редактор «Огонька» и ярый сталинист. «Я книгу не читал тогда и сейчас не читал», – заявил Софронов, однако в Латинской Америке он услышал от «очень видного перуанского писателя Дельмага», что роман Пастернака «приносит здесь вред и является знаменем антисоветской пропаганды». (Кстати: «видного перуанского писателя Дельмага» мне опознать не удалось, – тут либо ошибка памяти Софронова, либо ошибка стенографа, либо такой писатель в природе не существовал.)

Согласно одной из версий, именно из слов Софронова родилась крылатая фраза. Но это едва ли так. Стенограмма собрания писателей была опубликована гораздо позднее, и выступление Софронова широкой известности не получило.

Вслед за писателями высказались и простые трудящиеся – причем настолько простые, что даже имя Пастернака было им внове, не то что его запрещенный роман. 1 ноября в «Литгазете» появилась подборка негодующих «читательских писем», которые по стилю и содержанию никак не могли принадлежать подписчикам «ЛГ». Сочинение таких писем поручалось обычно специально обученным людям, а подписывали их специально отобранные трудящиеся.

Самым заметным в подборке было письмо под названием «Лягушка в болоте», с подписью, безупречной в смысле классовой принадлежности: «Филипп Васильцев, старший машинист экскаватора (Сталинград)». «Что за оказия? – вопрошал Васильцев. – Газеты пишут про какого-то Пастернака. Будто бы есть такой писатель. Ничего я о нем до сих пор не знал, никогда его книг не читал. <…> Допустим, лягушка недовольна и еще квакает. А мне, строителю, слушать ее некогда. Мы делом заняты. Нет, я не читал Пастернака. Но знаю: в литературе без лягушек лучше». Именно это письмо, а отнюдь не слова Софронова, обычно цитируется в свидетельствах мемуаристов о травле Пастернака. (Хотя, разумеется, нельзя исключить, что письмо о лягушке было сочинено кем-то из порученцев Софронова.)

Сталинградскому экскаваторщику вторил бакинский нефтяник Р. Касимов: «Кто такой Пастернак, что он написал? <…> Имя Пастернака знакомо нам лишь понаслышке»; а далее следовал вывод: «Таким, как он, нет и не может быть места среди советских литераторов!»

Отклики сходного содержания появились затем и в других газетах, но фраза «Я Пастернака не читал, но осуждаю» – не буквальная цитата, а обобщенная формула, передающая логику «писем читателей». По-настоящему крылатой она стала, по-видимому, лишь в перестроечные годы, после публикации романа Пастернака в СССР.

«Простым советским читателем» в некотором роде был и Хрущев. Он тоже романа не читал, а знал о нем по докладным запискам Шелепина, главы КГБ. Тем не менее именно Хрущев, если верить Владимиру Семичастному, тогдашнему руководителю комсомола, лично продиктовал знаменитый пассаж, включенный в речь Семичастного на пленуме ЦК ВЛКСМ 29 октября 1958 года: «Свинья <…>  никогда не гадит там, где кушает. <…> Поэтому, если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал».

Любопытно, что формула «не читал, но осуждаю» встречалась в «Литературной газете» почти тридцатью годами раньше, причем при очень сходных обстоятельствах. 2 сентября 1929 года «Литгазета» поместила подборку откликов на роман Бориса Пильняка «Красное дерево», опубликованный за границей. Был здесь и отзыв Владимира Маяковского: «Повесть о “Красном дереве” Бориса Пильняка (так, что ли?), впрочем, и другие повести и его, и многих других не читал», однако «в сегодняшние дни густеющих туч» публикация романа советского писателя за рубежом «равна фронтовой измене».

Из многочисленных переделок формулы «Не читал, но осуждаю» приведу одну – из отзыва Псоя Короленко о романе Татьяны Толстой:

«“Кысь” не читал, но горячо одобряю. Мне нравится литературная литература, выражающая интересы и чаяния московских интеллигентов в ста поколениях, ими же написанная в квартире с во-о-о-от такими потолками и во-о-о-о-от такими книжными полками, где-нибудь или у Никитских ворот или на Малой Бронной. <…> Я так люблю эту литературу, что всегда хочу ее прочитать, но, к сожалению, до сих пор никак не доходят руки».