Впрочем, так было не всегда, и если народные традиции хранят лубочные истории с достопамятных времен, то традиции литературных рождественских сказок и историй отнюдь не так стары.

Их история начинается во вполне обозримом прошлом — в XIX веке. Святочные рассказы были привычным подарком читателям практически всех журналов конца позапрошлого — начала прошлого века. Я хорошо помню, как где-то в середине 1980-х проходил теперь уже хорошо забытый сбор макулатуры в школе. И кто-то притащил подшивку журналов времен Первой мировой войны. С каким упоением мы, тогда еще совсем мальчишки, листали пожелтевшие странички и смотрели на удивительные картинки с девочками-ангелочками. А уж «сахарные» рассказы окончательно повергли нас в странное состояние чего-то совершенно непонятного и хорошо забытого, но в то же время родного. Теперь такими картинками и рассказами никого не удивишь. Но 30 лет назад это было открытие неизвестного сказочного мира. Всего лишь маленькое прикосновение. Но сколько добрых воспоминаний и чувств!

В этом и есть таинственная сущность рождественских историй, в которых нет ничего необычного, но в то же время они дышат волшебством и сказкой. Притом рассказы эти бывают не только сказочными. Они могут быть ироничными, грустными. С неожиданным и трогательным финалом, назидательные и сентиментальные… Главное, чтобы люди смягчились и на секунду задумались о собственной душе. Не правда ли, простое и невинное желание. Но сколько оно нам дает! Заряд положительных эмоций на целый год, до следующей сказки.

Святки — это «святые дни». Святки — двенадцать дней после Рождества Христова до сочельника на праздник Богоявления. На святки славили, прославляли Христа, Новый год, будущий урожай, поздравляли друг друга, всем родным, знакомым, соседям желали здоровья, счастья, всего наилучшего. По поверьям, с началом святок с того света возвращаются души умерших, начинаются потехи нечистой силы и ведьм, которые справляют шабаш и веселятся с нечистыми. Помните гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки»?

И именно Гоголь напоминает нам, что следует различать две традиции в праздновании святок: христианскую и языческую. В христианской традиции это празднование Рождества Христова. До принятия христианства святки были торжеством Святовита (одно из имен верховного бога неба — Белбога.) По другим источникам это слово происходит от старославянского «святки» — души предков. Святочные обряды в древности представляли собой заклинания на весь год и гадания о будущем. Отличительной чертой праздника были магические обряды, гадания, приметы.

«Говорят, что был когда-то болван Коляда, которого принимали за Бога, и что будто оттого пошли и колядки. Кто его знает? Не нам, простым людям, об этом толковать. Прошлый год отец Осип запретил было колядовать по хуторам, говоря, что будто сим народ угождает сатане. Однако ж если сказать правду, то в колядках и слова нет про Коляду. Поют часто про Рождество Христа; а при конце желают здоровья хозяину, хозяйке, детям и всему дому», — говорил пасичник Рудый Панько. (Н.В. Гоголь. «Ночь перед Рождеством»)

Одним из самых знаменитых создателей рождественских историй в России был Николай Лесков. Он утверждал, что святочная история «должна быть фантастична, иметь мораль и отличаться веселым характером повествования». У самого Лескова есть целый цикл святочных рассказов: «Жемчужное ожерелье», «Привидение в Инженерном замке», «Зверь»…

Термины «святочный рассказ» и «рождественский рассказ» по большей части используются как синонимы. Все отличие в том, что в рождественском рассказе не было ограничений на народные способы празднования. Помните у Пушкина в «Евгении Онегине»:

Настали святки.

То-то радость!

Гадает ветреная младость,

Которой ничего не жаль,

Перед которой жизни даль

Лежит светла, необозрима…

В любом сборнике святочных рассказов можно найти сюжеты про гадания, надевание масок, калядование. Но церковь не одобряла подобных вольностей. Более того, осуждала их как греховные. В указе патриарха Иоакима 1684 года, запрещающем святочные «беснования», говорится о том, что они приводят человека в «душепагубный грех», а в книге «Святой дух праздников Христовых» — о том, что святость праздничных дней постоянно охранялась церковными правилами и гражданскими законами. «Воскресные и торжественные дни церковные и гражданские посвящаются отдохновению от трудов и с тем вместе набожному благоговению…»

Пока не появился печатный святочный рассказ, он существовал в устной форме. Как правило, в деревнях. Это были по большей части истории о встрече с чертом. А сельский колорит в дальнейшем привлекал обделенного этим простодушием и естественностью городского жителя.

Кстати, и рассказы о елке из этой же, рождественской серии. Чем «Щелкунчик» не рождественский рассказ? А «Снежная королева» Андерсена?

Елка становится обязательной составляющей зимних торжеств.

«Из года в год, сколько помнили себя Турбины, лампадки зажигались у них двадцать четвертого декабря в сумерки, а вечером дробящимися теплыми огнями зажигались в гостиной зеленые еловые ветви», — писал Михаил Булгаков в романе «Белая гвардия».

Конечно, вначале рождественские рассказы были редкостью. Этакой европейской причудой. Но они легли на благодатную почву. Настоящий прорыв произошел после того, как были переведены на русский язык знаменитые рождественские повести Диккенса начала 1840-х годов.

В середине XIX века Диккенс сочинил несколько рождественских повестей и стал публиковать их в декабрьских номерах своих журналов «Домашнее чтение» и «Круглый год». Диккенс объединил повести заглавием «Рождественские книги». «Рождественский гимн в прозе: Святочный рассказ с привидениями», «Колокола: Рассказ о Духах церковных часов», «Сверчок за очагом: Сказка о семейном счастье», «Битва жизни: Повесть о любви», «Одержимый, или Сделка с призраком» — все эти произведения густо населены сверхъестественными созданиями: и ангелами, и разной нечистью.

«Рождество, — пишет Диккенс, — это пора, когда громче, нежели в любое иное время года, говорит в нас память обо всех горестях, обидах и страданиях в окружающем нас мире <…> и так же, как и все, что мы сами испытали на своем веку, побуждает нас делать добро».

Эти истории помогали перевести праздник с чего-то возвышенно-торжественного в разряд «своего». У Диккенса четко прослеживается противопоставление домашнего очага и уюта уличному холоду и непогоде: «Идеал уюта — идеал чисто английский; это идеал чисто английского Рождества, но больше всего — идеал Диккенса», — писал Честертон.

А на русской почве это ощущение тепла и ожидания чуда были просто гипертрофированы. Так, Достоевский в «Записках из Мертвого дома» описывал, как готовится к встрече с чудом человек даже в тех случаях, когда, казалось бы, ему нечего ожидать. А в другом произведении великого писателя — рассказе «Мальчик у Христа на елке», ребенок умирает в рождественскую ночь. Впрочем, наверное, и этот финал нельзя назвать исключительно печальным. Ведь по христианским канонам ребенок наверняка попадет в рай.

Как полагают литературоведы, в России все началось с повести Григоровича «Зимний вечер» (1853). Главными в рождественском рассказе становятся уже не привидения и нечистая сила, а душещипательные истории о детях, которым нужна помощь и ласка.

Время диктовало свои условия. Рождественские рассказы стали не просто отдельным жанром. Они приобрели свои законы. Хотя бы тот же самый, ранее упомянутый, счастливый финал: выздоровление смертельно больного, обретение потерянного сына, воссоединение любимых… Ну и конечно, везде присутствует роль небесного провидения. Все это становится возможным только в борьбе, в попытке выбраться из цепких лап нищеты и неудач.

Все было хорошо, жанр развивался и процветал. Но грянула Октябрьская революция, которая смела на своем пути множество других устоявшихся и безобидных вещей. Не стал исключением и рождественский рассказ. Его публикация прекращается. Исключение, пожалуй, составили только рассказы «Елка в Сокольниках» Бонч-Бруевича и «Чук и Гек» Гайдара. Потом отголоски рождественских рассказов можно найти в различных добрых историях, происходящих в Новый Год. Правда, они перекочевывают в кинематограф. Но ведь сущность от этого не меняется! И появляются замечательные «Чародеи» по Стругацким, «Карнавальная ночь» и «Ирония судьбы» Эльдара Рязанова…

После десятилетий забвения сегодня этот жанр возрождается. И, открывая тот или иной новогодний журнал или газету, вы все чаще попадаете в замечательный волшебный мир рождественских сказок.

Кстати, одним из самых ярых пропагандистов рождественских историй в последние годы стал бразилец Пауло Коэльо. Почти с маниакальным упрямством он рассылает по всему миру свои новогодние сказки. За что хочется сказать ему отдельное спасибо. Автор этих строк сам несколько раз лоббировал его короткие и добрые произведения в различных массовых российских изданиях. Кажется, этот жанр удается отцу современной простонародной притчи лучше всего. Может быть, потому что идет от сердца, из самых глубин души.

Впрочем, неважно, в какой форме написан тот или иной рассказ. Главное, чтобы он сохранял внутренние критерии своих рождественских предшественников: веру в добро и справедливость и счастливый финал. Не к этому ли мы и стремимся? Не это ли мы и ищем в течение всей жизни?