Жизнь

Он родился в Полтаве в 1754 году и провел свое детство в селе Бригадировка на Харьковщине. Предки Гнедича принадлежали к тому среднему слою казачества, который крепко держался за землю и ее доходы. В царствование Екатерины II многие сотники получили дворянство, но потеряли свою власть и сделались чиновниками или сельскими обывателями, громко именуемыми в тех местах помещиками. Последним Котелевским сотником был дед Гнедича — Петр Осипович. Отец Гнедича Иван Петрович уже никакой властью облечен не был и занимался своими хуторками, мельницами и тяжбами с братьями, пока совсем не разорился.

Мать Гнедича умерла при его рождении. Дела у отца шли плохо, и он торопился пристроить сына к казенному кошту. В 9 лет Николая отдали учиться в Полтавскую духовную семинарию, где он проявил отличные способности. Среди толпы бурсаков Гнедич нашел товарища, с которым потом сделал первые шаги в новую жизнь и сохранил дружбу навсегда. Это был будущий декабрист Алексей Юшневский.

В детстве Гнедич переболел оспой, которая не только изуродовала его лицо, но и лишила правого глаза. Все это оставило на характере поэта печать замкнутости, и если он не очерствел в эгоистической печали, то лишь благодаря врожденной энергии и рано пробудившейся любви к умственному труду.

Для продолжения образования мальчика отправили в Харьковский коллегиум — одну из самых престижных украинских школ ХVIII века, устроенную по образцу польских иезуитских школ.

В шестнадцать лет Гнедич поступил в Благородный пансион Московского университета на философский факультет, где проучился три года. Здесь он познакомился и полюбил латинскую и греческую литературу, пристрастился к Шекспиру и Шиллеру и обнаружил большой декламаторский талант, играя на сцене университетского театра. Затем юноша переехал в Санкт-Петербург, где определился на службу в департамент Министерства народного просвещения на должность писца. К этому времени Гнедич уже перевел и издал две трагедии: «Абюфар, или арабская семья» Дюсиса и «Заговор Фиеско в Генуе» Шиллера, а также оригинальный роман из испанской жизни «Дон Коррадо де Геррера, или Дух мщения и варварства испанцев». «Заговор Фиеско…» пользовался большой популярностью и продавался «по цене неслыханной».

В Петербурге Гнедич стал поклонником туманной чувствительности Оссиана и переводчиком Дюсисовых переделок Шекспира. От прежних увлечений осталась только выспренность в литературной речи и декламация, до которой Гнедич был большой охотник.

Его стихи, оригинальные и переводные, равно как искусное чтение, открыли перед ним дома графа Строганова и Алексея Оленина. Благодаря покровительству последнего Гнедич был назначен библиотекарем публичной библиотеки, где служил, живя в соседстве и тесной дружбе с Иваном Андреевичем Крыловым.

Не без насмешки о демократе Гнедиче писал аристократ Вяземский: «Любезный и во многих отношениях почтенный Гнедич был короче знаком с языком «Илиады», нежели с языком петербургских салонов ‹…› французская речь его была не только с грехом пополам, но и до невозможности забавна».

По свидетельству Батюшкова, «у Гнедича есть прекрасное и самое редкое качество: он с ребяческим простодушием любит искать красоты в том, что читает; это самый лучший способ с пользой читать, обогащать себя, наслаждаться. Он мало читает, но хорошо».

Гнедич был щеголь: платье на нем всегда было последнего покроя. Любя большой свет и светские разговоры, Николай Иванович любил примешивать к русской болтовне кстати и некстати иностранные слова, даром что не терпел их в печати; он думал, вероятно, этим показать себя вполне светским человеком. Чуть ли не первым он ввел слова «наивность», «грациозность», «интимность».

Благодаря славе отличного чтеца он сошелся со знаменитой красавицей-актрисой Екатериной Семеновой, с которой проходил все роли ее обширного репертуара и для которой переделал трагедию «Лир» и перевел «Танкреда» Вольтера. Эта дружба была счастьем и мукой его одинокой жизни. Единственной радостью Гнедича была дружба с сестрой Галиной Ивановной Бужинской, жившей на Украине. Смерть ее в конце 1810-х годов, а затем и смерть ее дочери Гнедич пережил как тяжелый удар.

«Гнедич, — вспоминает Греч, — был росту выше среднего, статен, благороден осанкою, но ужасно обезображен оспою. Лицо его было покрыто не только рябинами, но и швами; правый глаз вытек, но левый блистал чувством и умом; улыбка его была приветливая, и выражение лица, изуродованного оспою, привлекательное. Я уверен, что без этой губительной болезни он был бы красавцем. Голос у него был громкий, выразительный и вкрадчивый. Он держал себя и одевался опрятно, щеголевато, со вкусом, вообще имел все приемы и обычаи светского человека, и оттого слыл гордым и спесивым. Любил свет и большое общество, охотно говорил о знакомстве и сношениях со знатными персонами, любил называть барынь и барышень французскими полуименами princesse Catiche, comtesse Bibi (разумеется, не в глаза), и чванился свойством своим с одним генералом более, нежели переводом Гомера. Большою помехою в этих сношениях была для него непривычка говорить по-французски. Он знал этот язык основательно, понимал его красоты, передавал их удачно, но только на письме. Он был очень восприимчив и пылок, сердился за безделицу, но вскоре утихал. Имел недрузей и завистников, побранивал их, но не мстил им, не делал никому зла. Многие молодые писатели советовались с Гнедичем и пользовались уроками, которые он давал им охотно и откровенно. Беда, бывало, друзьям его не прочитать ему своих статей или стихов предварительно: напечатанные бранил он тогда беспощадно и в глаза автору, а за одобренные или по крайней мере выслушанные им вступался с усердием и жаром…

Гнедич не был женат. Несколько раз порывался он вкусить счастье домашней жизни, но удерживался мыслью о безобразии своем. Он умел любить страстно, пламенно: в противном случае не был бы поэтом, но любовь его улетала из сердца с мечтами воображения… Семейство ему заменили друзья. Известна тесная, прерванная только смертью дружба его с Крыловым. Не менее любил он Батюшкова, напечатал первое издание его стихотворений (1817) и глубоко скорбел о бедственной его болезни. Когда расстроились душевные силы Батюшкова, он слушал и слушался одного Гнедича. Жуковский был равномерно из близких его сердцу. Пушкина любил он с каким-то родительским исступлением, и искренно радовался его успехам и славе. Кончину Дельвига оплакал, как потерю родного сына. Но с такою же пылкостью ненавидел и преследовал он коварство, ложь, двоедушие, тем более что иногда, по восприимчивости своей и происходившему оттого поэтическому легкомыслию и доверчивости, бывал их жертвою».

Гнедич стал одним из активных членов Вольного общества любителей наук и художеств, входил в Вольное общество любителей словесности, в 1821 году стал его вице-президентом. Состоял в «Беседе любителей русского слова». Поддерживал связи с декабристами. События 1825 года Гнедич переживал очень тяжело, среди повешенных и сосланных были его друзья. После их поражения он писал мало, сосредоточившись на главном переводе жизни. В начале 1820-х Николай Гнедич первым начал издавать поэмы Пушкина.

Слабое здоровье постоянно подводило Гнедича, а постоянные занятия отнюдь не способствовали выздоровлению. В 1825 году он отправился лечиться на Кавказские Минеральные Воды, но безуспешно.

26 декабря 1826 года Гнедич был избран в члены-корреспонденты Императорской Академии наук по разряду литературы и истории славянских народов. Но к этому времени состояние здоровья уже не позволяло ему выполнять лежащие на нем обязанности. С Кавказа Гнедич привез новую болезнь — катар в груди. Через два года, в августе 1827, он снова поехал на юг России и пробыл там целый год. С 31 января 1831 года он по болезни и по прошению совсем оставил государственную службу и вышел в отставку с чином статского советника и с пенсией.

В 1831 году врачи убедили его ехать на искусственные минеральные воды в Москву. Лечение не помогло. Открылись и другие болезни. 3 (15) февраля 1833 года Гнедич умер.

Прах его погребен на новом Тихвинском кладбище Александро-Невского монастыря (Некрополь мастеров искусств), где рядом впоследствии похоронили и Ивана Крылова. Гроб Гнедича провожали Пушкин, Крылов, Вяземский, Плетнев, Оленин. Вскоре после похорон на могиле Гнедича (на Главной аллее) был установлен памятник, сооруженный на средства «друзей и почитателей».

В обычной жизни Гнедич был простодушен, наивен, почти по-детски тщеславен и кроме литературной деятельности, за которую получил чин статского советника и звание академика, увлекался еще и коллекционированием книг. Его уникальная библиотека в 1250 томов, собранная в течение всей жизни и содержащая редкие, подчас бесценные книги, по завещанию Гнедича была передана после его смерти в Полтавскую гимназию. После революции эти книги хранились в Полтавской библиотеке, а после Великой Отечественной войны часть их перевезли в Харьков, в областную библиотеку имени Короленко.


Творчество

Из оригинальных произведений Гнедича лучшим считается идиллия «Рыбаки». Даже Пушкин в примечании к «Евгению Онегину» цитирует описание петербургских белых ночей из этой идиллии. Столь же искренни и печальны его лирические пьесы «Перуанец к испанцу», «Общежитие», «Красоты Оссиана», «На гробе матери», «К другу». В 1832 он выпустил свой единственный сборник стихотворений.

Но славу ему принесли переводы простонародных новогреческих песен и, конечно, «Илиады». С древнегреческим языком и «Илиадой» Гомера Николай познакомился еще ребенком. Он заболел ею раз и навсегда, мечтая перевести такие звучные и торжественные строки на русский язык.

До него «Илиада» была переведена прозаически дважды: Якимовым и Мартыновым. А в 1787 году были напечатаны первые шесть песен «Илиады» в стихотворном переложении Ермила Кострова, сделанном александрийскими стихами.

Работу Кострова и решил продолжить Гнедич. В 1809 году он издает 7-ю песню «Илиады», переведенную тем же размером. Через четыре года им дописана уже 11-я песнь. Возникает литературный спор между приверженцами гекзаметра и александрийского стиха. А тем временем Гнедич, по собственному выражению, «имел смелость отвязать от позорного столба стих Гомера и Вергилия, привязанный к нему Тредиаковским». Он уничтожил переведенные песни, стоившие ему шести лет упорного труда. И лишь в 1829 году вышло полное издание «Илиады» стихотворным размером подлинника.

Лучшие умы того времени приветствовали блестящую переводческую работу. И в числе первых был Пушкин. Белинский же впоследствии восторженно вторил, что «постигнуть дух, божественную простоту и пластическую красоту древних греков было суждено на Руси пока только одному Гнедичу».

О нем говорили и в литературных кружках, и в светских салонах. Пушкин характеризует перевод «Илиады» как подвиг и рисует портрет Гнедича. О нем в своих стихах пишут Дельвиг и Рылеев, один из отрывков публикуется в декабристском альманахе «Полярная звезда» вместе с пушкинскими поэмами, а Жуковский, вдохновленный примером Гнедича, берется за перевод «Одиссеи».

Но другие отзывы были не столь благоприятны для Гнедича. Ордынский находил, что в переводе Гнедича потеряны нежность, игривость и простодушие, которые так свойственны Гомеру. А по мнению Галахова, «Гнедич сообщил гомеровским песням какую-то торжественность, настроил их на риторический тон, чему особенно способствовало излишнее и не всегда разборчивое употребление славянских форм и оборотов».

Конечно, за два столетия стилистика перевода немного устарела. Да и обилие архаизмов затрудняет сегодня чтение классического перевода «Илиады». Нельзя назвать удачными эпитеты вроде «празднобродных» псов, «коннодоспешных» мужей, «звуконогих» коней, «хитрошвенных» ремней. Тем не менее, главное достоинство работы Гнедича — в точной передаче подлинника и удивительной образности языка.