В этом суждении содержатся две изъяна. Во-первых, употребить в ту эпоху канцелярское «имелись» по отношению к грациям — значило бы жестоко их обидеть. Во-вторых, предложенное Солоухиным завершение эпиграммы уже при Пушкине считалось банальностью.

Эпиграмма о «трех грациях» приведена в «Записках» Екатерины Сушковой. Лето 1830 года 16-летний Лермонтов проводил в деревне среди своих многочисленных кузин. «Была тут одна барышня, соседка Лермонтова по Чембарской деревне, и упрашивала его ‹…› написать ей хоть строчку правды для ее альбома. ‹…› Он начал:

«Три грации…»

Барышня смотрела через плечо на рождающиеся слова и воскликнула: «Михаил Юрьевич, без комплиментов, я правды хочу».

— Не тревожьтесь, будет правда, — отвечал он, и продолжал:

Три грации считались в древнем мире,

Родились вы… всё три, а не четыре!».

Позднее, однако, было обнаружено, что та же история в 1831 году появилась в московском журнальчике «Листок», но здесь эпиграмма приписана «молодому человеку Николаю Максимовичу». Поэтому в изданиях Лермонтова ее помещают в разделе «Сомнительное» («Dubia»).

Обиженная Лермонтовым барышня предполагала увидеть совсем другую концовку. Такая концовка содержалась в альбоме девицы А. Лукиной, современницы Лермонтова:

Три Грации досель считались в мире,

Но как родились вы, то стало их четыре.

Уже в 1917 году Борис Владимирович Нейман (который еще до Андронникова разгадал «загадку Н.Ф.И.») заметил, что этот альбомный мадригал — переделка заключительного двустишия одного из стихотворений Василия Петрова, придворного поэта Екатерины II:

Три только Грации во всем считались мире:

Когда родилась Ты; вдруг стало их четыре.

Стихотворение адресовано неизвестной актрисе; в памяти потомков от него остались лишь эти две строки. Но и они принадлежали Петрову только отчасти. Петров не напрасно окончил Славяно-греко-латинскую академию, преподавал в ней риторику и перевел «Энеиду» Вергилия. Оказывается, его двустишие само было переделкой латинского двустишия «Об умершей девушке»:

Харит было три, но когда родилась моя Лесбия,

Стало четыре. Она умерла, и снова их три.

Двустишие приписывалось поэту и ритору IV в. н.э. Авсонию. Авсоний, признанный мастер жанра эпитафии, считался во Франции первым «французским» поэтом, поскольку родился и жил в Бурдигале (нынешнее Бордо). В старых французских переводах греческие «хариты» неизменно заменялись римскими «грациями», но эпитафия оставалась эпитафией. Петров переделал эпитафию в мадригал, а потом мадригал переделали в язвительную эпиграмму.

В XX веке авторство многих стихотворений, приписываемых Авсонию, было поставлено под сомнение; предполагалось даже, что они были сочинены — т.е. сфальсифицированы — итальянскими гуманистами. Однако в 1950 году в Ватиканской библиотеке обнаружили сборник эпиграмм на латинском языке, составленный в начале V в. н.э. Среди них было и анонимное двустишие «Об умершей девушке». Оно, как и весь сборник, вышло из круга римского сенатора и писателя Симмаха, младшего современника Авсония.

Впрочем, и это двустишие не было вполне самостоятельным. Сочинено оно по образцу греческой эпиграммы, которую, ради большего авторитета, приписывали Платону:

Девять считается Муз. Но их больше: ведь Музою стала

С Лесбоса дева Сапфо. С нею их десять теперь.

(перевод Л. Блуменау).

Ныне о «десятой музе» знает каждый, а о «четвертой грации» — разве что по эпиграмме, приписанной юному Лермонтову.