Мысль эта проведена через весь огромный роман с высокой степенью художественной убедительности, а потому обычно связывается с именем Достоевского. Однако сама по себе она Достоевскому не принадлежит и, можно сказать, стара почти так же, как христианство.

Почти то же самое – и почти теми же словами – говорил уже латинский богослов III–IV веков Лактанций: «Как скоро люди уверятся, что Бог мало о них печется и что по смерти они обратятся в ничто, то они предаются совершенно необузданности своих страстей, <…> думая, что им все позволено». Трактат Лактанция «Божественные установления», в котором содержатся эти слова, вышел в русском переводе в 1848 году. Насколько этот перевод был известен, остается вопросом. Но изданные в 1670 годы «Мысли» Блеза Паскаля были известны очень хорошо, а там утверждалось: «Человеческая нравственность целиком зависит от решения вопроса, бессмертна душа или нет».

Почти одновременно с «Братьями Карамазовыми» вышла знаменитая книга Ницше «Так говорил Заратустра» (1883) с ее «переоценкой всех ценностей». Здесь тень Заратустры восклицает: «“Нет истины, все позволено” – так убеждала я себя. <…> Ах, куда девалось все доброе, и весь стыд, и вся вера в добрых! Ах, куда девалась та изолгавшаяся невинность, которой некогда обладала я, невинность добрых и их благородной лжи!»

В следующей книге Ницше («К генеалогии морали», 1884) изречение «Ничего истинного, все позволено» приведено как тайный девиз средневекового мусульманского ордена ассасинов, практиковавшего, среди прочего, индивидуальный террор как средство политической и религиозной борьбы.

В XX веке формула «Все позволено» шагнула из философии и литературы в политику. 8 августа 1918 года в Киеве вышел первый номер газеты «Красный Меч» – орган Политотдела Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии. «У нас, – заявляли чекисты, – новая мораль, наша гуманность абсолютна, ибо в основе ее славные идеалы разрушения всякого насилия и гнета. Нам все позволено, ибо мы первые в мире подняли меч не ради закрепощения и подавления, но во имя всеобщей свободы и освобождения от рабства».

Вернемся, однако, к Достоевскому. Легко заметить, что для него, так же как для Лактанция и Паскаля, формула «Все позволено» связана не просто с неверием в Бога, но прежде всего с неверием в бессмертие души. Современник Паскаля, великий еретик Бенедикт Спиноза решительно отрицал эту связь: «Мы с полным правом можем считать большой нелепостью то, что говорят многие богословы, которых считают великими, а именно: если бы из любви к Богу не вытекала вечная жизнь, то каждый стал бы искать своего собственного счастья – как будто можно найти нечто лучше Бога. Это такая же нелепость, как если бы рыба сказала (хотя для нее вне воды нет жизни): если за этой жизнью в воде для меня не последует вечной жизни, то я желаю выйти из воды на землю». Эти слова взяты из «Краткого трактата о Боге, человеке и его счастье», написанного в 1660 году и опубликованного полностью лишь два века спустя.

Не позднее 1940-х годов появилось изречение «ЕСЛИ БОГ ЕСТЬ, ВСЕ ПОЗВОЛЕНО», «опрокидывающее» формулу Ивана Карамазова. А в 1974 году вышел в свет роман итальянского писателя Леонардо Шаша «Любой ценой», один из героев которого замечает: «Говорят: “Бог не существует, следовательно, все дозволено”. Никто никогда не пытался совершить маленькую, простую, банальную операцию: видоизменить эти великие слова: “Бог существует, следовательно, все дозволено”. Никто, повторяю, кроме самого Христа. И вот что такое христианство в глубокой своей сущности: все дозволено. Преступление, боль, смерть, – вы думаете, они были бы возможны, если бы не было Бога?».

Остается процитировать апостола Павла:

«Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною» (1-е послание коринфянам, 6:12).