Простая вроде бы история: сто лет назад Ганс Касторп, молодой человек с некоторыми видами на будущее, отправляется на три недели в альпийский санаторий «Берггоф» близ Давоса – немного отдохнуть перед вступлением в настоящую, взрослую жизнь и навестить кузена, который там лечится. И почти случайно застревает там на семь лет… Вдруг – плохое самочувствие, температура, да что-то нехорошее прослушивается в легких – и Ганс уже не гость, а пациент, но болезнь-то не сразу проявилась, а спустя некоторое время, когда его уже втянуло в размеренный ритм жизни горного курорта.

Вся первая часть романа – подробнейшее, детальное свидетельство полурастительного существования, которое ведут пациенты в доброжелательной, даже роскошной, но в то же время спартанской атмосфере строго режима и медицинских предписаний… Касторп подмечает все – и обстановку в номерах, и особенности меню, и черты пациентов, и их разговоры… Читать об этом, однако, совершенно не скучно – Томас Манн умеет захватывающе рассказывать вроде бы ни о чем – пока в какой-то момент не приходит понимание, что это «ни о чем» и есть главное. В каком-то смысле «Волшебная гора» – развернутая интерпретация знаменитой чеховской фразы: «На сцене люди обедают, пьют чай, а в это время рушатся их судьбы». Знал ли ее Томас Манн – неведомо, но драматургический принцип соблюден в «Волшебной горе» очень точно: ограниченное, почти театральное пространство санатория, выстроенные мизансцены – и намеренно отстраненное положение читателя-зрителя, которому дозволено то сосредоточиться на диалогах, то разглядывать реквизит, костюмы и внешность персонажей или вовсе обратить взор на интерьер зала – прекрасный альпийский пейзаж, в который гармонично вписан санаторий (кстати, совершенно реальный, фотографии легко найти в Интернете). Как бы то ни было, во время работы над «Волшебной горой» А.П. Чехов и русская литература составляли постоянный круг чтения Томаса Манна, и недаром пленившая юного Ганса Касторпа мадам Шоша – русская… Впрочем, о русском пласте в романе написаны диссертации: вдруг изменившая жизненный уклад Россия (с которой до этого на протяжении нескольких лет шла тяжелая война) занимала умы современников, тем более что и Германия в те годы переживала тяжелые и кровавые потрясения… Но Томас Манн писал не об исторических судьбах народов.

«Волшебная гора», при внешней простоте фабулы и традиционности изложения, – из тех книг, которые нужно осмыслять и объяснять. Самому Томасу Манну пришлось это делать в 1939 году, выступая перед студентами Принстонского университета; с тех пор количество объяснений умножилось. Сразу отбросим бытующие примитивные определения из разряда: «роман воспитания», в котором отобразился «дух эпохи». Томас Манн создал нечто большее, и потому «Волшебная гора» по праву входит в число великих книг: в ней в сжатом виде предвосхищено двадцатое столетие. Даже само пребывание в «Берггофе» становится для Ганса Касторпа столкновением с будущим. Возможно, от нынешнего читателя это ускользает, но Томас Манн всячески подчеркивает некую футуристичность санатория: здесь новейшие методы лечения, диагностики (рентген и бактериологические исследования), здесь все оборудовано по последнему слову техники, здесь мир комфорта и надзора, тотального и благожелательного, здесь сведены к минимуму этнические и расовые отличия – правда, перед лицом болезни, которую не умеют лечить. (Кстати, клиническая картина туберкулеза отражена с протокольной точностью.) Мирное, комфортабельное режимное будущее, позволяющее обитателям санатория если не вылечиться, то надолго застыть в безвременье между жизнью и смертью…

Перелом в восприятии времени пришелся как раз на первую четверть XX века. Он не был следствием научных открытий – искусство и наука здесь шли рядом. «Машина времени» Уэллса, «В поисках утраченного времени» Пруста, специальная и общая теория относительности Эйнштейна… Над концепциями времени размышляли философы, художники, музыканты, кинематографисты. В «Волшебной горе» автор, как правило, предоставляет право рассуждать о времени Гансу Касторпу, неизменно подчеркивая при этом юность героя и незрелость его суждений, но ближе к финалу, в начале седьмой главы, явственно обозначает проблему: «Можно ли рассказать время, какое оно есть, само время, время в себе?» И отвечает сам себе: «Конечно же нет, это было бы нелепой затеей». Далее он пишет: «На деле же мы только потому и задали вопрос, можно ли рассказать само время, что в данном повествовании действительно поставили себе такую цель». Удалось ли автору ее достигнуть? Ответ очевиден: в романе читателю открывается время в историческом смысле и одновременно пугающее проявление времени в себе – это время замедляющееся, растекающееся мириадами потоков, застывающее, движущееся и неподвижное, неразрывно сопряженное с пространством: «Подобно времени, пространство рождает забвенье»

«Волшебная гора» по-прежнему актуальна. И поныне мы ведем все те же бесконечные споры, подобные словесным баталиям между прогрессистом-либералом доктором Сеттембрини и сторонником традиционных ценностей инженером-иезуитом Нафтой, предвосхищающие всю полемику двадцатого века, вплоть до нынешних времен – все те же аргументы, те же позиции, разве что без логической изощренности и блестящей эрудиции, присущих героям книги. Как и поныне – яростные и бесплодные – во второй части романа они меняют тематику, переходя от историко-политических дискуссий к рассуждениям о добре и зле, а еще … они закономерно приводят к гибели оппонентов…

Финал романа, когда Ганс Касторп оказывается на поле боя, и с этого момента время как будто бы снова идет, движется, выглядит не слишком убедительным – хотя в начале 1920-х казалось, что все может разрешиться каким-нибудь «поворотом, глубоко расщепившим нашу жизнь и сознание Увы, XX век останется вечным кануном, незавершенным и замершим на пороге чего-то так и не свершившегося.