В один из последних дней выставки-ярмарки «non/fiction» писатель Юрий Мамлеев (р. 1931) встретился с читателями, ответил на интересующие вопросы, а также представил свою новую книгу рассказов «Бывает…»

— Нельзя сказать, что это типичное переиздание, — заявил Юрий Витальевич, — вовсе нет. В этом сборнике, например, есть две пьесы, которые публикуются впервые, также в книгу вошли новые тексты, в том числе и рассказ, давший ей название. Но самое любопытное, на мой взгляд, то, что на страницах этой книги появилась новая форма повествования: некоторые тексты даны с авторским комментарием. Я ее принял, потому что мои рассказы в большинстве своем сложные, необычные, даже сюрреалистические (я ведь и сам основатель движения «метафизический реализм»). И мне часто говорят о том, что литературоведы не только в нашей стране, но и на Западе становятся в тупик, не зная, к какому направлению причислять мои тексты. Поэтому я написал пояснения. Они не литературоведческие, не научные, это своеобразные эссе о рассказах, в которых показано, откуда взялся герой, кто он, почему у повествования такая форма, что послужило толчком к появлению замысла. По сути, это и фактическая история создания, и философская.

Итак, 35 рассказов, две пьесы и знаменитые эссе «Бобок», посвященные Достоевскому и его творчеству, собраны под одной обложкой. «Кое до чего можно докопаться, но всегда останется неописуемое или скрытое», пишет Юрий Мамлеев в предисловии к своему новому сборнику. И дальше: «К тому же читатель фактически является соавтором произведения. Писатель, который интерпретирует свои тексты, выступает уже тоже в роли читателя. Но каждый читатель может понимать ту или иную вещь сугубо по-своему».

Конечно, мамлеевские герои (дейс­твующие как в новых, так и в уже из­вестных рассказах) люди полнокров­ные, чудные и удивительные, но мно­гое в них непонятно и даже страшно (как и то, что непонятно и страшно им самим). Например, один истошно воет подолгу, тем самым доставляя окружа­ющим жуткие мучения. «Но не от го­ря, а оттого, что ему очень везло в жизни. Во всяком случае, так считали соседи, хотя сами они и не совсем по­нимали, в чем же ему конкретно вез­ло». Другому все мерещится, будто люди знакомые ходят с бесовскими рожами (а самое жуткое то, что на сле­дующий день они в этом не сознаются, а через день опять прикидываются кем-то другим). Третий от любовной тоски на могилах пьет и потом слы­шит, как из-под земли поют («Вдруг темный ужас, особенно в брюхе, овла­дел им, но, вместо того чтобы бежать, он упал животом на могилу. Пение ста­ло раздаваться явственней. Пугаев различал слова: про какие-то незабудки (цветы, значит), про пустоту и про го­ре, но все же общий смысл был выше (или ниже) его понимания»).

И вроде бы ничего, всякое приви­деться может, показаться…  Да вот только в рассказах Мамлеева обычная логика не действует. Тот самый непро­глядный страх (священный и перво­бытный, единственный в своем роде) охватывает души его героев не пото­му, что происходит нечто необъясни­мое, а оттого, что даже простые собы­тия несут в себе тайну бытия, которая никогда человеческому разуму не от­кроется, как ни старайся. И только осознав эту невозможность и приняв ее, стоит жить дальше. Тогда-то про­исходящее и становится сродни тому, когда у Достоевского Иван с чертом разговаривал или когда у Сологуба гимназический учитель Передонов боялся своей недотыкомки.

Наверное, поэтому герои Мамлеева то и дело шалеют, бегут, сходят с ума, испыты­вают временное помутнение рассудка, теряют память или просто пугаются чуть ли не до икоты. Потому что «все­вышняя власть бездны» в любой момент готова «хлынуть на со­знание» каждого из них. И что тут бу­дешь делать, кроме как бороться, пока не прижмет, не пристукнет. И просвет­ляться постепенно, конечно, подлечи­вать свою опустевшую душу. Как, на­пример, карапуз Коля, страдавший от онанизма (ибо в предыдущем вопло­щении был Куренковым Гаврилой Ивановичем, в семидесятилетнем воз­расте «воспылавшем страстию» к ныне покойной девице Афонькиной Клавдии Гавриловне).

Естественно, так как все мы под небом ходим, и что ни день, то бесам со­противляемся, всех нас одолевает вре­мя от времени беспокойство. Или со­весть еще иногда мучает. Но как же без этого? Главное ведь, чтобы «мысли вы­летали из головы, как птицы изо рта» и Бог в душе был. Ведь, что бы там ни случилось, как говорит один из персо­нажей: «Человек — хозяин своей судьбы. Хе-хе-хе…» Согласитесь, есть что-то не­хорошее в этой усмешке, будто на деле вовсе и не человеку с судьбой разби­раться…

Почти все рассказы Мамлеева так или иначе затрагивают вопросы бы­тийные, первостепенные. Много в них туманного и в то же время понятного, темного и светлого. Достаточно часто возникает на страницах сборника смерть или нечто потустороннее, ибо, чтобы мы ни думали, а в этом мире мы не одни.

Да, и названия у текстов характер­ные: «Приход», «Утопи мою голову», «Крик», «Тишина», «Стуки и страхи», «Живая смерть» и так далее.

Отдельно стоить отметить и коммен­тарии к рассказам. По сути, это неболь­шие самостоятельные философские тексты, исследующие ту или иную про­блему из затронутых в рассказах (иног­да эти эссе привязаны к повествова­нию формально). «Нельзя заигрывать с черной мессой, — пишет Мамлеев в пояснении к относительно новому рас­сказу «Доигрались». — Плохое это явление для шуток. Правда, и герой, и героиня даже не заме­тили, что присутствуют на таком зрелище. Мало ли чего по­казывают. Они просто гуляли по жизни. Видно, были не осве­домлены. И вдруг такой удар. Надо же, увидеть демонов с собственными лицами. Тут уви­дишь обычного своего двойни­ка — и то испугаешься. А ведь присутствие демонов — такое почувс­твуют самые тупые люди». Или вот что пишет Юрий Витальевич в коммен­тарии к рассказу 1960-х годов «Запис­ки человека с лошадиным бегом»: «Им­пульс к созданию рассказа дали встре­чи с одним человеком; дело происходило в одной из московских коммунальных квартир, где он жил». И дальше: «Иными словами, в данном случае образ человека из коммунальной квартиры был доведен до уровня человека с лоша­диным бегом, героя рассказа. Зародыш развился и обернулся в цветущую дейс­твительность. Все тайное, скрытое стало явным. Это на самом деле чис­тый реализм, естественно, с метафи­зическим оттенком. Искусство, тем более метафизического реализма, не только отражает действительность, но и раскрывает ее. Это фактически открытие».

Таким образом, писатель становится интерпретатором собственных текс­тов, еще больше усложняя и углубляя их, создает другую, более сложную ре­альность.