Таня Истомина: «Последний океан»

К дебютной книге Тани Истоминой подступиться не так-то просто: «Последний океан» представляет собой скорее прелюдию к полновесному роману; нескладный черновик, намекающий на возможное преображение шероховатого сюжета. По словам писательницы, «отредактированная версия» будет напечатана осенью 2020 года — что ж, в таком случае попробуем приглядеться к тексту в его существующем виде.

«Последнему океану» предшествует авторское вступление, задающее интонацию всему повествованию. Неспешные размышления Истоминой о том, что сегодняшний день — это «наше единственное имущество», благодаря которому мы можем обрести покой и легкость, настраивают «оптику» определенным образом: кажется, что предисловие принадлежит очередному бестселлеру о саморазвитии. Впрочем, текст не то чтобы обманывает читательские ожидания: сюжет, будто стилизованный под библейскую притчу, действительно разворачивается вокруг духовной трансформации центрального персонажа. Другой вопрос, насколько оправдана эта метаморфоза в контексте его бэкграунда?

Шестидесятилетний пенсионер Лёва, «весь седой, как только выпавший февральский снег», едва не отправляется на тот свет: к алкоголю не равнодушен. Тем не менее, в больнице обретает и друга-фотографа, и музу в белом халате, и «книжку с секретом» — личный дневник, который достался ему обманом. Так, на фоне душной деревенской рутины, опостылевшего одиночества и семейных дрязг (к слову, книга изобилует прямолинейными, жесткими эпизодами) откровенные записи незнакомки становятся для героя спасительной грезой, иллюзией, конкурирующей с суетной, дисгармоничной реальностью.

И это не единственный яркий контраст в повествовании: как кажется, столкновение идиллического, возвышенного и низменного, материального составляет основу «Последнего океана», тем самым усиливая христианские мотивы произведения. Живительный белый Свет, однажды увиденный Лёвой, на жизнь земную в общем-то не влияет: создается впечатление, что неотесанный, одержимый искушениями герой — тот же Шариков, с трудом поддающийся эксперименту по очеловечиванию. И в этом смысле эпиграф к главе, взятый автором из Екклесиаста, лишь подчеркивает данное

противоречие: «Сказал я в сердце своём о сынах человеческих, чтобы испытал их Бог, и чтобы они видели, что они сами по себе животные».

Как бы то ни было, чужие воспоминания о любви постепенно раззадоривают героя: так приходит в движение изношенный, заржавевший механизм. Привычный «сценарий» как будто перестает работать: беспробудное пьянство Лёвы и ссоры с ближними вдруг перемежаются внезапными сердечными порывами:

«И ни слова супруги не проронили друг другу. И только смотрели друг на друга, иногда вдыхая воздух, глядя на другого, будто собираясь изложить что-то важное, и останавливая себя в последний момент, и в очередной раз посмотрев на пару свою и опуская голову вниз, уходили в себя.»

Примечательно, что лиричная рефлексия незнакомки, ее озарения и вопросы в какой-то момент продолжают внутренний мир героя, становятся его отражением: прочитывая страницу за страницей, Лёва наблюдает за ее возрождением и словно бы сам приближается к кульминации — освобождению от иллюзий.

«Ни одна зима не длится вечно. И на смену ей приходит весна, и затем лето. И зацветут снова розы. Непостоянство исходящих друг из друга моментов… моментами тоже можно наслаждаться, если ценить их и уважать и меньше задумываться над ними».

Однако предполагаемый финал, в котором Лёве открывается «главная» истина, кажется вынужденным и смазанным. Истомина резко обрывает повествование, доводя ситуацию до апогея: последняя глава книги представляет собой очень странное загробное путешествие, в результате которого герой, препирающийся с верховным Серафимом, наконец постигает покой и единение.

Несмотря на то, что авторская логика, исполненная известных духовных постулатов, кажется очевидной, к тексту остается немало вопросов — прежде всего к хаотичным, немотивированным действиям персонажей и к миру, в котором они обитают. Пока эта история напоминает размытые акварельные мазки: сюжет скорее мерцает, чем существует «на самом деле». Может быть, осенью в этом тексте появятся другие, более плотные краски.

Александра Гусева, книжный обозреватель