Пожалуй, в новом романе Александра Иличевского (трижды финалиста Национальной литературной премии «Большая книга») «Дом в Мещере» важнее всего не то, о чем написано, а то — как. По сути, эта книга — очередной большой стилистический эксперимент. Конечно, иногда Иличевский увлекается, уходя в метафизические глубины повествования, и читатель рискует вот-вот утратить нить сюжета, но все же автор, умело балансируя, возвращается к оставленной линии. Язык книги блестящий, стиль великолепный: «Зима. Размером с сознанье. Чашка кофе, лимон, белоснежная скатерть. Застывший профиль. Подвешенная беседа. Если встать, отодвинуть штору, распахнуть окно, полчище духов метели ворвется, расплескается вокруг, по щекам, исколов. Призраки, они исчезают в тепле моего лица… Я возвращаюсь, допиваю кофе. В комнате еще пахнет свежестью морозного воздуха — их присутствие тает. Сигарета дымится. Желтеет лимон. Профиль оборачивается, чтобы всмотреться. Слезы мешаются с каплями тающего снега…» Порой Иличевский переходит к ритмической прозе, а иногда и вовсе, кажется, говорит гекзаметром. Текст невероятно поэтичен, плотен, насыщен образами, красив.

И, наверное, поэтому многое из происходящего кажется сном. Впрочем, и сам герой не всегда понимает, где реальность, а где только его воображение.

Вообще этот молодой человек, Глеб, достаточно странен. Так, например, квартиры, в которых ему приходилось жить, он оценивает по снам, виденным в них. Но вот судьба забросила его в новое жилище. «В этой квартире со мной ничего чрезвычайного — ни плохого, ни хорошего — не приключалось. Там не было тоскливо и жутко, как в пустом осином гнезде и как в некоторых прочих квартирах, где мне приходилось жить, — но там было грустно и немного влажно». И все бы хорошо… да только поселился рядом непонятный Горбун… на вопросы не отвечает, только что-то мычит свое…

Но вот герой соглашается ехать с этим Горбуном… а после, через какое-то время, анализируя, он признает: «Жизнь, как баба с пустым ведром у полыньи, слабо охнула и неуклюже, беспомощно подломилась, плюхнулась, сверзилась на часть свою основную: то ли больно, то ли досадно, а могло быть и хуже: затылком, — вон и напрочь в непроглядное».

А еще книга Иличевского о любви. Сам герой иронично замечает: «Короче, в трех словах, как где-то выразил один поэт здоровый: «Чуваку баба не дала, а он в дурдом попал». Примерно так. Но вот «дала» ли, не «дала» ли Глебушке Далила, я сам не помню, и если вспомню, то дальше помнить не захочу. Не в этом, конечно же, дело». Да и не в сумасшествии тоже, его в общем-то и нет. Просто сначала был разрыв с любимой Катей, потом странное письмо от нее… И вот Глеб уже на все готов, мчится, куда укажет странный Горбун…

Но оказалось, что герой к действительности более восприимчив и по складу характера более вдумчив, нежели его быстрая и не в меру сообразительная избранница Катя. Кстати, работает она медсестрой в странном месте (куда и попадает Глеб), в хосписе, где держат неизлечимых больных. «Дом» этот основан неким американцем Леонардо Кортезом («легко заполучив у муниципалитета немного стартовых денег, Кортез разворачивает программу социально-психической помощи одиноким умирающим больным»).

И естественно, «плоть <…> жизни в Доме — расставание с жизнью». Все основано на сложной системе этажей. «Психические стадии проходит терминальный пациент с момента получения сведений о своей участи. Смена стадий означала переселение с этажа на этаж, и символизм переездов в Доме, имея внятный клинический смысл, тщательно соблюдался. <…> Понятно, что движение по этой цепочке не было однозначно линейным. Случалось, некоторые пациенты умудрялись выписывать весьма замысловатые кренделя в этом замысловатом конфигурационном пространстве».

И вот самому герою приходится жить в этом Доме. Странный Горбун, являющийся домой к Глебу, на деле никакая не галлюцинация, а обычный человек. Просто Картез дал ему задание заманить Глеба в больницу, впрочем, об этом мы узнаем со слов самого «пациента».

Глеб также в определенный момент начинает путешествовать по этажам. Вообще структура этого заведения сложна и запутана. Тут царят свои иерархия, этика и мораль. И даже Катя в свете такой странной работы перевоплощается. «Я вижу, ей не только ужасно интересно, как мы умираем, — рассуждает Глеб, — но она еще и пытается выстроить здание нашего умирания».

Но все же Глеб постепенно учится жить в несвободе, он даже выстраивает определенную систему восприятия происходящего, обнаруживая тем самым свое видение и понимание сложившейся ситуации. Его сосед, по сути альтер-эго, Стефанов, время от времени ведет с ним философские беседы на разные темы. Так, он утверждает, что «свобода первична по отношению к выбору». И не понятно, прав ли он.

Глеб тонко чувствует любые изменения в своем положении, в отношении к нему Кати… охотно внутренне откликается на диалоги со Стефановым… на мучительное общение с Кортезом.

Но все же читателю нелегко разобраться в спутанном сознании персонажа, впрочем, никто не заставляет читать книгу быстро. К этому тексту нужен особый подход и внимание, так как многое тут условно и умозрительно.