Новая книга Захара Прилепина начинается с весьма загадочного утверждения. Делая некий обзор за прошлые годы того, что было до «новейшей литературы» и ссылаясь на слова Гайто Газданова (человека, прямо скажем, не особо участвовавшего в эмигрантских литературных сходках, ибо большую часть его времени занимала тяжелая работа таксистом), автор утверждает: в эмиграции времен Газданова нет мастеров, что, конечно же, является чистой воды пренебрежением к фактам.

Прилепин пишет мельком о Шмелеве и Зайцеве, как-то нехотя упоминает о Поплавском. И тут же выкладывает козырь: «Бабель написал “Конармию”. Катаев – “Отец” и “Время, вперед!”. Всеволод Иванов – “Партизанские повести”. Ильф и Петров “12 стульев” и “Золотой теленок”. Леонов – “Вор” и “Дорогу на Океан”. Платонов – “Епифанские шлюзы” и “Чевенгур”. Шишков – “Угрюм-реку”. Шолохов – “Тихий Дон”. Фадеев – “Разгром”. А ведь еще были Гайдар, Зощенко, Каверин, ранний Лавренев, Паустовский, Фурманов, ранний Федин, Шкловский, да кого только не было». И вроде как действительно получается по-прилепински: Бунин уехал по недопониманию, по нему же позже эмигрировал Горький. И только Набоков (который писал-то полжизни на английском) и Газданов – значимые имена. Допустим, мы не упомянем тех, кто вернулся обратно (Алексея Толстого и Куприна, даже оставим в стороне Цветаеву, написавшую в эмиграции несколько значимых прозаических книг). Но среди эмигрантов были Алданов, Осоргин, Ремизов, Тэффи, Аверченко, Амфитеатров, Арцыбашев и другие. И, кстати, один из скандальных писателей Марк Агеев, автор нашумевшего в России «Романа с кокаином» (приписываемого одно время Набокову). Поэты Бальмонт, Гиппиус, Вяч. Иванов, Северянин, Саша Черный, Адамович, Одоевцева, Оцуп и другие. Кого-то Прилепин все же называет, но будто с неохотой, говоря, что состоялись они до революции, а после ничего значимого не написали. Ведь по его теории литература выжила только в Советском Союзе. Подобные утверждения изначально ставят под сомнение авторитет критика (по словам Прилепина, он ныне решил занять нишу прозаика, пишущего в том числе и критические статьи). Хотя читатель давно привык к радикальным взглядам и бескомпромиссным утверждениям автора. И далее в сборнике следует ряд субъективных, разрозненных, не выстраивающихся в какую бы то ни было систему оценок и суждений. Да и сам автор честно сознается, что собрал книжку случайно, из обрезков.

О ком-то судит он иронично и едко, о ком-то вполне благосклонно и даже с суровой мужской нежностью (особенно это касается юных писательниц). А кого-то, как это принято, по его мнению, в литературном мире и вовсе не замечает. На что, собственно, как автор, имеет полное право.

Понятно, что Прилепина больше привлекают тексты социальной направленности. Поэтому и Рубанов, и Сенчин, и Садулаев, и Шаргунов им обласканы. Но отдает новоявленный критик-рецензент предпочтение мастерам – Михаилу Кантору и Александру Проханову. Кантор – «истинный, незашоренный интеллектуал – он отлично поженил настоящую “левую” русскую традицию с новым временем, получился сильный трактат, который надо отпечатать тиражом в полмиллиона экземпляров и раздать российскому студенчеству, чтоб вправить им еще недовправленные мозги». Проханов «стал, что греха таить, звездой: такой лохматой, грузной, с пышной гривой, обдающей то холодом, то жаром». Отмечает добрым словом Прилепин и Веру Полозкову. Но тут, как говорится, суждение, равно как и предпочтения, на любителя. Вообще Прилепин грешит легковесностью. О Шишкине, например, пишет какую-то совершеннейшую отписку, да и об Иванове тоже (несмотря на то, что прозой обоих доволен). Многих не упоминает, а тех, о ком говорит, ругает и хвалит без особых углублений в тему.

Хотя некоторые оценки не просто метки, едки, но и невероятно точны, так «Гришковец – “писатель типа Чехова, бля”. Таким образом его и стоит характеризовать во всех энциклопедиях».

Впрочем, Прилепин еще в начале своих трудов оговаривается: «Понятно, что я огорчу нескольких своих собратьев по ремеслу и какое-то количество недругов, не назвав их здесь», эпатируя общественность, так сказать, довольно привычным способом. Что и понятно.

Прилепинские параллели с великими мастерами весьма умозрительны и опять же субъективны. Пример: «Ура» Шаргунова – вроде карамзинской «Бедной Лизы» – хватанул через край.

Хотя, скажем, историю переписки Людмилы Улицкой и заключенного Михаила Ходорковского рассматривает совсем в другом ключе и контексте, нежели принято, что, конечно же, плюс. «Возможно, что Людмила Улицкая стремится избежать слишком прямолинейных вопросов о современности просто из опасений осложнить и так непростое положение Ходорковского. Но что-то подсказывает, что эти вопросы почти никто и не хочет задавать ни политзаключенным, ни себе».

Подводя итоги, можно сказать, что Захар Прилепин написал книжку занимательную, во многом спорную, забавную, но для критика (коим он решил назваться) легковесную и местами бездоказательную. Ибо автор не демонстрирует в сем сочинении глубинной связи с традицией (или отторжения оной), не выводит системы и иерархии, хотя пытается расставить товарищей по старшинству и таланту, что в принципе ему не удается, ибо писатель половины своих сотоварищей в принципе не упоминает. Иными словами, пока перед нами только претензия, а не полновесная критика.