«Внешняя сторона мира была для Шагала как единое полотно, на ней можно было писать повсюду». В молодости он подводит глаза и губы, в годы революции, работая в Московском еврейском театре, не ограничиваясь созданием декораций и костюмов, раскрашивает лица актеров. Первую годовщину Октября уполномоченный по делам искусств в Витебской губернии решил отметить, «расцветив родной город плодами своей безудержной фантазии. <…> Витебск превратился в огромный волшебный цирк: над головами демонстрантов парил трубач на зеленом коне, летели по небу синие коровы, а в темнеющем небе над кумачовыми полотнищами взрывались огненные букеты праздничного салюта. Однако высшему начальству все это не понравилось».

Общее и частное, история и личная жизнь, «жизнь, как о ней рассказывают его картины, рисунки, литографии, книжная графика, театральные декорации, керамика, гобелены, скульптуры, окна и чисто человеческие поступки…» Дж. Уилсон резко, но вместе контрастно и точно сочетает факты и цифры статистики с метафорами: «Новорожденный выглядел мертвым, и, чтобы вернуть младенца к жизни, его быстро окунули в кадку с холодной водой. Чуть позже в городе случился пожар, уничтожив 125 торговых лавок <…>. Так вода и огонь стали изначальными жизнеобразующими стихиями для художника». Аккуратно и даже, в какой-то мере, педантично отмечает формальные особенности картин: «Шагал обращается к своему недавнему прошлому <…>, но прибегает к модернистской технике: это геометрически четкое деление пространства холста, яркие орфические тона, кубистские плоскости, сюрреалистическая зыбкость». Искренне увлечен: «Предметом его изображения был прекрасный, но обреченный мир идишской культуры». Но не закрывает глаза на детали, удивительно корректный и лаконичный в негативных подробностях. И главное: «все <…> важные исторические события нашли отражение в его творчестве, увиденные как бы через волшебный кристалл еврейского сознания».