Литературная работа Дмитрия Пригова никогда не имела никакого отношения к так называемой «иронической поэзии» с ее невзыскательной перестроечной популярностью. Просто именно в те годы открылся к ней доступ – и первым делом вызвал смех. Позже стало ясно, что этот смех был рожден в нас не столько издевательством над советскими штампами, сколько радостью открытия. Сначала только того, что дошло с ходу, на волне искреннего чувства, которое всегда перехлестывает через любую даль времени или формы. Одиночество, усталость, неустроенность, боль от потери или жестокости – методом концептуализма они выражены или каким-то другим, но слова о них смогли зацепить. Уж кого как, но смогли.

В описании физиологии, бытовых условий, погодных аномалий и людских склок литературоведам открылась «новая искренность», «логика дискурса» и «иллюзия почти бессознательных жестов языка» – и это еще самые простенькие примеры критической мысли. Впрочем, тон задал сам поэт, снабжая свои поэтические произведения не эпиграфами, а «предуведомлениями». Вроде бы в целях разъяснения и уточнения. А на самом деле, чтобы мы поняли и затвердили: легко не будет. Поэзия, литература, творчество – они не для того, чтобы мы, читатели, заботливо опекаемые взявшими на себя труд писателями, совершали небольшие и безопасные умственные усилия, узнавали что-то по чуть-чуть и приятно успокаивались на достигнутом. Нет, надо испытывать большие перегрузки. Иначе – никак. Ведь «говорят, что Андрей Белый совершенно не изучен в нашей стране. И это считается пробелом, как изнутри, так и вовне. А я думаю так: пока будут изучать Белого, я помру в нашей стране. Это разве не будет пробелом?» Времени у нас ужас как мало. Совсем мало времени. Так что пора начинать читать Пригова в объеме первого посмертного собрания сочинений. Из пяти томов один уже вышел.