Героические, символические, лирико-эпические, с роковыми героями оперы Рихарда Вагнера (1813–1883) не нуждаются в восхвалении. Власть музыки, поэзии и драматургии этого композитора, который сам писал либретто и всегда стремился участвовать в постановке своих опер, безоговорочно признана во всем мире. А особенно – в России, где «вагнеровский бум» состоялся уже больше ста лет назад, и во многом благодаря ему элитарная русская культура достигла своего расцвета, поднялась до мистериальной окрыленности и уровня нового мифотворчества.

Соединить Материю с Мировой Душой посредством художественного действа – такая задача не казалась тогда непосильной. И где, как не в России, было взяться за ее практическое осуществление! Так думали и чувствовали многие в то время: все русские поэты-символисты, во главе с Блоком, Белым, Брюсовым, Вяч. Ивановым, художники Н. Рерих и А. Бенуа, композиторы Скрябин, Римский–Корсаков, Рахманинов, Стравинский и другие. Замечательный православный мыслитель С.Н. Дурылин посвятил этой теме отдельную работу «Вагнер и Россия. О Вагнере и будущих путях искусства», где отметил: «русское искусство бессознательно жаждет той правды возрожденного мифа, правды искусства символического, мифотворческого и религиозного одновременно, в котором весь подлинный Вагнер». Философ, богослов и поэт В.С. Соловьев был близок к той же точке зрения, прозревая в будущем свободный синтез искусства и религии, совпадающих в своих конечных целях. Принять «подлинного Вагнера» и пойти еще дальше – такова была задача русского Серебряного века.

Не сбылось… Большевики оставили нам Вагнера в узкой нише «композитора-революционера», все менее и менее востребованного с ходом времени. А затем на его собственной родине к власти пришли нацисты и так «по-хозяйски» использовали его наследие, что превратили титана добра в гения зла.

До сих пор у целых стран и народов «испорчены отношения» с вагнеровской музыкой. Когда-нибудь это пройдет, но очень хотелось бы поскорее. К счастью, этому помогают усилия не только профессиональных музыкантов, но и книгоиздателей. Личные мемуары Вагнера впервые вышли в России в 1912 году. Несколько лет назад они были переизданы. А недавно перевод был заново отредактирован, сверен с оригиналом, а также снабжен подробным справочным аппаратом.

Такая обработка, безусловно, увеличила общекультурную ценность мемуаров, которая и без того очень значима – так, как бывают значимы любые документальные свидетельства истории с точки зрения современника и участника. А среди любых – свидетельства человека незаурядного, наблюдательного, активного, много путешествовавшего и познавшего жизнь самых разных слоев общества. А среди незаурядных – такие, где автор стремился отобразить не только жизнь внешнюю, обусловленную ходом исторических событий и устройства общества, но и свою внутреннюю жизнь.

С первых страниц «Моей жизни» нас занимают впечатления, страхи, увлечения, симпатии и антипатии мальчика, еще очень далекого от мысли стать композитором и создать музыкальную космогонию, но уже знающего свое главное качество – силу и власть воображения. Затем охотно погружаешься в знакомство с окружающей средой – родственниками, учителями, жителями разных немецких городов, успевших в то время благополучно оправиться от последствий наполеоновских войн и занятых мирным культом этого самого благополучия, с его бюргерскими атрибутами – детским образованием, бытовой респектабельностью, общественными развлечениями и т.д. Потом переживаешь период взросления и практического знакомства с окружающим миром, накапливая вместе с автором знания из области истории и культуры, постепенно становящиеся личным духовным опытом и смыслом, требующим выражения. Изучение греческих классиков, немецкой истории, постоянные размышления – и, конечно же, не убывающая, а только возрастающая со временем власть и сила воображения. «Я стал расспрашивать про Бетховена и тут же узнал, что получено известие о его смерти. Скорбное впечатление от смерти Вебера еще не улеглось, и теперь эта новая смерть музыкального мастера, только что вошедшего в мою жизнь, наполнила меня жуткой болью. В этом чувстве было нечто общее с тем моим детским трепетом, который вызывали у меня звуки скрипичной квинты… В то же время я впервые познакомился с внешностью Бетховена, узнал про его глухоту, нелюдимость, скрытую ото всех жизнь – и во мне сложился образ возвышенной, неземной оригинальности, с которой ничто не могло сравниться. Образ этот слился во мне воедино с образом Шекспира: в экзальтированных сновидениях они являлись мне оба, я их видел, говорил с ними и просыпался весь в слезах…»

Впрочем, не только высокие душевные движения, чувства, порывы, творческие импульсы можно найти в «Моей жизни». Немалое место в ней отдано бытовым подробностям, от выживания в условиях длительной нужды, почти нищеты до искусных хлопот о протекции со стороны коронованных особ. Также весьма интересны заметки о встречах и отношениях со знаменитыми современниками, от Ференца Листа и Шарля Бодлера до Михаила Бакунина.