Думается, «неожиданный» успех нового сочинения Александра Терехова (обладателя «Большой книги» 2011 года за роман «Каменный мост») «Немцы» – грустный сигнал нам всем. То, что премиальный процесс в России находится в глубоком кризисе, уже давно ни для кого не секрет. И инерционный успех «Немцев» очередное тому подтверждение. Да и логика, видимо, небогата – раз одна книга получила хорошую оценку, значит, и вторая чего-то стоит. Но если «Каменный мост» еще можно было читать, и не только узкому кругу поклонников специфической тереховской манеры изложения, но и людям, не чуждым любви к истории, нет-нет, да и почитывающим что-нибудь беллетризированное на тему сталинской эпохи и красной аристократии, то «Немцев» осилят, лишь самые преданные соратники писателя.

На сей раз действие разворачивается в наше время. Роман повествует о чиновничестве, вернее, о лужковском периоде оного, коррупции, бюрократии и всему прилагающемуся. Терехов пытается создать нечто эпическое, но на новый лад.

Под прицелом главный герой – Эбергард, начальник пресс-центра префектуры, новая его жена Улрике, прежняя супруга Сигилд и дочь их Эрна и эпизодически возникающие друзья по бизнесу Фриц, Хассо, Хериберт.

Вообще речь идет о жизни префектуры московского округа, в книге именуемого «Востоко-Югом». И начинается все с того, что в департаменте появляется новый префект – он же Монстр, чей образ выглядит чудовищно и абсурдно на фоне не только мелких пресмыкающихся, но и всего происходящего в России.

Да и русское чиновничество в тереховском изводе вызывает лишь отторжение: «Новые люди – они смеялись вместе с прежними в буфетных очередях, поздравляли равных по должности с днями рождения, показывали фотографии детей и собак и выглядели обычными, единокровными, теплокровными млекопитающими, потомством живородящих матерей – как все, но никого это не обманывало: упаковывались они отдельно, между собой говорили иначе (или казалось испуганным глазам?), улыбались друг другу особо, уединялись, припоминая общее прошлое (где это прошлое происходило? когда?), отстраненно замолкали, как только речь заходила про Монстра; владели будущим, жили уверенно, они – “на этом” свете, а префектурные старожилы оставались “на том”; новые знали “как”: не поднимали на префекта глаз, вступали в его кабинет на цыпочках (Марианна показывала желающим – как), крались до ближайшего стула, неслышно присаживались и глядели в стол, помалкивали (и все теперь старались так же), когда префект спрашивал, быстро переходя на мат и бросание подручных предметов. Новых объединяло происхождение, не дающее себя для определения уловить, не сводимое к буквам ФСБ, к слову “органы”, что-то более глубокое, близкое к человеческой сути, наличие каких-то избранных, меченых клеток в многоклеточном организме, позволивших оказаться в восходящем потоке».

Впрочем, не всегда понятно отношение самого писателя к происходящему. С одной стороны, как человеку мыслящему и не понаслышке знакомому с предметом описания, мир героев Терехову кажется противным, и тут уместно даже говорить о своеобразной сатире, но с другой – некоторые моменты жизни Эбергарда автор живописует с явным сочувствием, будто по-настоящему увлекается своими наблюдениями над существованием этой напрочь коррумпированной среды. Отсюда двойственное отношение к роману, а вернее сказать, все больше зреющее недоверие к авторитету автора. Согласитесь, уж очень надо постараться, чтобы читатель начал сопереживать подлецу и взяточнику. Но Терехову не удается привить симпатию к своему герою, вот потому и кажется, будто все происходящее в книге – страстишки ненастоящие.

Однако название наводит на мысль другого плана. Не зря герои – иноземцы, по словам Терехова живущие будто в оккупации. Хотя под немцами понимаются скорее не люди иной национальности, а наоборот, уже хорошо обрусевшие (в ментальном плане мутировавшие) европейцы. И в этом смысле в романе Терехова есть нечто интересное, чего не скажешь об описываемых реалиях, до тошноты знакомых каждому. Будь то мэр и его жена, или их чудесное семейное дело ООО «Добротолюбие»…

Но больше всего смущает весьма своеобразный стиль. Пытаясь создать поток сознания, Терехов то и дело отвлекается на положенные мелочи и детали, но делает это столь искусственно, что читатель непрерывно вязнет в повествовании. А уж непомерно огромные периоды в тексте так и вовсе удручают: «В районах Панки и Овражки, в серо-кирпичных башнях, заповедниках ЦК КПСС (восемнадцатиметровые кухни, по две лоджии – а когда-то казалось: роскошь!), вдоль президентской летящей трассы “на работу! – с работы!”, за КПРФ проголосовали так, что протоколы переписывали дважды! – вот и говорили: Бабец “не обеспечил”, а еще больше говорили: Бабцом недовольна Лида – супруга мэра, превращенная волшебством из поздневечерней страхолюдной заносчицы печенья пожилым вдовцам без надежды замуж в миллиардера; и в каждой префектуре в общем отделе “подснежником” или среди безоконных узников архива находилась старушка осетинской национальности, с убедительными деталями вспоминавшая: “Лидкин стол вот так вот – напротив моего в нашей норе под номером восемнадцать… Вот и говорю ей: видишь, он сидит допоздна, видишь, томится он… Вставай, бери поднос и иди, неси ему чай – хватай! Кому ты еще сгодишься?!”»