В России мало знают классика немецкой литературы второй половины ХХ века, поэта и прозаика Арно Шмидта (1914–1977). Разве что звезда ленинградского андеграунда, Елена Шварц, с уважением помянула его в своих стиховедческих штудиях (а у нее и такие были). Проза Арно Шмидта и вовсе неизвестна. И вот – трилогия: «Ничейного отца дети» (1951–1953). На дворе у нас – 2017-й, но лучше поздно, чем никогда.

Три романа: «Из жизни одного фавна» (человек, хоть чуточку знакомый с немецкой литературой, сходу обнаружит отсылку к названию казового текста немецкого романтизма, повести Йозефа фон Эйхендорфа «Из жизни одного бездельника», кстати, эта повесть была экранизирована в ГДР, фильм демонстрировался в СССР, а в главной роли был ныне забытый Дин Рид, единственный эмигрант из США в ГДР), «Брандова пуща» (так назвал Арно Шмидт Люнебургскую пустошь, где жил после войны: топоним заимствован Шмидтом из биографии его любимого немецкого писателя Фридриха де ла Мотт Фуке) и «Черные зеркала» (черное зеркало – магический предмет, сквозь который видно будущее, оно – неутешительно, глядя вперед, мы видим лишь руины, взгляд, конечно, алармистский, но, к сожалению, чаще всего – верный). Когда пишешь про хорошего писателя, поневоле попадаешь в его… ритм, что ли. Арно Шмидт приблизительно так и пишет: со скобками. С многочисленными отсылками к тому или иному явлению истории, культуры, литературы, даже массовой культуры, кинематографа или эстрады. Его романы приведены в русский язык Татьяной Баскаковой (ее диссертация называется так: «Обоснование внешней политики Египта в царских надписях XVIII династии», она работала на раскопках в Гизе, самолично, вживую разбирая эти самые «царские надписи», обосновывающие агрессивную политику фараонов). Подчеркиваю: не переведены, а приведены. Я ведь недаром назвал Арно Шмидта «Джойсом из Брандовой пущи». Подобно великому ирландцу, он вовсю экспериментировал с языком, не только родным, но и с английским, французским, латынью. Неологизмы, окказионализмы, каламбуры, архаические обороты, канцелярит – весь арсенал средств авангардной прозы ХХ века разряжен в читателя. Поэтому переводчику надо сначала расшифровать текст (именно расшифровать), а потом, оказавшись в иной языковой среде, его зашифровать снова. Опять и снова вспоминается Джеймс Джойс, обнаживший принцип настоящей прозы.

Этот принцип очень хорошо растолковал лучший русский критик конца ХХ – начала XXI века Самуил Лурье: «Я, как и всякий литератор, столкнулся с тем, что никак не получается то, что ты точно знаешь, написать напрямую. Ты должен рисовать сцены и объясняться на языке глухонемых. Искусство слова есть искусство перифаз, посторонних описаний. Искусство слова есть искусство невозможного слова. Ты заменяешь невозможное слово несколькими возможными, и это и есть проза. То есть не поэзия. <…> Слово пытается совместить время и жизнь. С одной стороны, существует время как длительность, с другой стороны, существует наша жизнь, в которой длительности нет. Она состоит из точек. А речь имеет категорию времени, она вне этой категории невозможна. Отсюда и тщета прозы: она должна средствами длительности описывать вещи, которые не длятся. К тому же ничто на свете, в том числе и живой текст, не движется по прямой. Точки жизни, в которых человек меняется (если предположить, что он меняется), расположены в разных плоскостях, что дает даже не кривую, а ломаную линию. Речь в таком случае идет не о линейном движении через какое-то пространство, а о повороте, о смене орбиты, о толчке».

Процитировавший эти рассуждения Самуила Лурье Николай Крыщук верно заметил, что «в голову приходит квантовая теория, насколько ее способен понять гуманитарий». Собственно, все настоящие прозаики именно эту задачу и решали: «средствами длительности описывали вещи, которые не длятся». Только Джойс и те, кто после Джойса, будь то Мандельштам с его «Египетской маркой» и «Четвертой прозой» или Арно Шмидт с его трилогией, стали это делать вполне сознательно. По таковой причине их тексты из их родного языка в другой язык надо привести. И снабдить комментариями, что и выполняет с большим умением и удовольствием Татьяна Баскакова. Ибо, повторюсь – египтолог. Ей, привыкшей расшифровывать выбитые в камне иероглифы, подобная работа… в охотку. Ее комментарии к тексту Арно Шмидта вровень с комментариями Хоружего к «Улиссу» Джойса. Можно читать только эти комментарии – будет интересно. Сплошное «знаете ли вы, что…?» – помните, такая рубрика была в детском журнале «Искорка»? Ну, например, благодаря комментарию Баскаковой я понял, почему несчастная кобыла Вронского, которой Вронский на скачках сломал хребет, звалась Фру-Фру (frou-frou). «Frou-frou» по-французски означает: оборки и шуршание оборок, «lefairedefrou-frou» значит: опасно, сексапильно, на грани фола щеголять и кокетничать. Уж Льву Толстому-то не знать этот французский оборот. То есть лошадь любовника Анны Карениной звали Кокетка-Щеголиха, и обречена эта лошадь на страшную мучительную гибель.

Или вот еще из разряда «знаете ли вы, что…»: Фенимор Купер жил в городе… своего имени. Куперстаун. Этот город основал его дед, поэтому и назывался городок городком Купера. Штука в том, что один из любимых писателей Арно Шмидта был… Фенимор Купер. Несколько его романов он перевел на немецкий: «Пионеры», «Виш Ваш Тош», «Сатанстое», «Воспоминания носового платка». Вот и главный герой трилогии, alter ego автора, не раз и не два вспоминает этого американского писателя, так же, как и Эдгара По.

Или глагол «шнурнуть». Есть такой глагол в русском языке: идти быстро и аккуратно, по-лисьи, так, чтобы отпечатки лапок на снегу вытягивались в шнур. Видно, ощутимо, что Баскаковой было интересно переводить и комментировать. Для нее, египтолога, это скорее увлекательная игра, чем головоломная работа с иероглифами. Но есть и еще один важный мотив, связанный как раз-таки с древним Египтом. В конце концов, Древний Египет – некий прообраз тоталитарного общества. Государство – все. Человек – ничто. Или что-то, если он так или иначе связан с властными структурами. Чем сильнее связь, тем человек значимее, весомее. Пушкинское «самостоянье человека – залог величия его» в древнем Египте, нацистском рейхе, сталинском СССР не воспринимается. Сотрут в лагерную пыль, не колебнутся, если попытаешься даже не противостоять, а само-стоять. Кто ты такой, чтобы само-стоять? Погоны у тебя какие? Чин какой? Сиди смирно, тихо, читай своего де Ламотт Фуке вместе с Виландом и не вякай.

Это – важнейшая тема трилогии Арно Шмидта. Назовем ее так: «Стивен Дедал в нацистской и посленацистской Германии». Потому что главный герой трилогии (хоть и под разными именами в разных романах) родственен главному герою «Улисса» Джойса. Нервный интеллигент-гуманитарий. Только он в иные условия помещен. И Леопольда Блума при нем нет. Все Леопольды Блумы отправлены в Терезиенштадт или Освенцим. Одного он помнит. Врача, который покончил с собой после погрома 9 ноября 1938 года. Этого врача он тоже не может простить своей Германии.

Он вообще ничего не прощает стране, поверившей фюреру. Тупости, начальстволюбия, веры в пропагандистскую чухню, которую льют в уши из радиоточек, всеобщей радости: «Судеты – наши! Силезия – наша! Данциг – наш! Memel wieder deutsch! Париж – наш!», маршей, бодрых песен, идиотских кинокомедий и пафосных псевдоисторических фильмов. Первый роман посвящен жизни такого вот немецкого Стивена Дедала с 1939 по 1944 в немецкой провинции. Один у этого Стивена Дедала выход – забиться в норку из книг, быть со своими писателями: Виландом, Эдгаром По, Жан-Полем (Иоганном Паулем Рихтером), Фенимором Купером, Де Ламотт Фуке, Альбертом Эренштейном, Аугустом Штраммом. Быть с историей, не той, которую выдумывают штатные пропагандисты, превращая ее в грязную актуальную политику, а с настоящей историей, для познания которой требуются точность и добросовестность, как и в любой науке. С этой компанией немецкому Стивену Дедалу из Брандовой пущи интересно. На госслужбе он сильно не перерабатывает. Филонит, по-нашему говоря. Это грех – хорошо работать на рейх.

Роман кончается англо-американской бомбежкой немецкого оборонного предприятия «Айбия», расположенного неподалеку от городка главного героя. И главному герою в кайф смотреть на то, что идиоты, в конце концов, получили по заслугам. В последнем романе трилогии появляется английская идиома: «They asked for it, and they got it!», буквальный перевод такой: «Они просили – они получили». Я бы перевел так: «Получили? Распишитесь…»

Кайф главного героя первого романа усилен тем, что под гром бомбежки ему наконец-то отдается лихая, хищная, молодая красавица, на которую он с 1939 года по 1944-й жадно-жалобно поглядывал. Потому что, ну, на что может рассчитывать жалкий очкарик с томиками книжек на велосипеде? Не на что… Оказывается, есть… Правда, красавица его покидает. Связываться на всю жизнь с нищебродом на велосипеде и с книжечками ей не с руки. И это тоже очень важный мотив всех трех романов: такая разделенно-неразделенная любовь. Мотив, резко отличающий немецкого Стивена Дедала от Стивена Дедала ирландского.

Ирландский собрат главного героя немецкой трилогии по-настоящему одинок. Ему в самом деле никто не нужен. Это весьма неуютно. Весьма. Недаром Арно Шмидт во второй трилогии цитирует Шопенгуэра: «Истинно свободен только тот, кто одинок. А поскольку все мы боимся одиночества, то все мы так или иначе боимся свободы…» Персонаж, выдуманный Арно Шмидтом, не очень жаждет полного одиночества. Он любит. Да и его, в общем-то, любят. С ним не соскучишься. Он и расскажет что-нибудь интересное, неожиданное, да и поможет, чем сможет. В общем, хороший парень, почему бы не полюбить?

Только в каждом романе любящая женщина в финале героя покидает. Причем, если в первых двух романах это расставание житейски обоснованно: во втором в особенности, из разгромленной нищей Германии 1945 года (когда об «экономическом чуде» Эрхарда никто и помыслить не мог, потому и названо оно было впоследствии «чудом») любимая главного героя уезжает к жениху по переписке в Америку. Ей хочется хорошо жить. Кто ей может это запретить? Кто ее может в этом упрекнуть? Это в поэзии звучит хорошо: «Знаю: каждый за женщину платит. Ничего, если я тебя вместо шика парижских платьев одену в дым табака…», а в жизни походи-ка в дыме табака вместо платья – замерзнешь.

Словом, житейски финал первых двух романов объясним. Зато финал третьего объясняет ситуацию метафизически. Третий роман – футурологический. Германия после истребительной Третьей мировой. Сатана ксенофобии, милитаризма, шовинизма, выпущенный в мир, не успокоится на двух мировых войнах (по небезосновательному мнению Арно Шмидта), учинит третью. Поставит смертоносную точку над «i». Во втором романе о немецкой провинции сразу же после войны главный герой со злобой думает о соседях: «Да. Ноете. Жалуетесь, а натяни на вас мундиры, дай автоматы, гаркни: ФОЙЕР! Опять замаршируете…» Остался один человек. По крайней мере, он один описан. Тот самый старый знакомый интеллигент из первых двух романов. Он чудом уцелел. Сейчас обустраивает свою жизнь.

Стоит подчеркнуть, что интеллигент Арно Шмидта – провинциальный интеллигент, то есть он согласен с Иосифом Бродским: «Сначала надо научиться варить борщ, потом рассуждать о Канте…». Он – рукастый парень. Умеет и плотничать, и столярничать. Строит дом, охотится. Такая получается жутковатая идиллия. Своеобразный «Робинзон Крузо». Идиллия надламывается, когда появляется чудом уцелевшая женщина, Лиза. Потому что она (как и героини первых двух романов)… тоже уходит от главного героя, обожающего ее. Надоел. Вот и уходит.

Почему? А потому что с ним интересно, конечно, но тяжело. Легче одной. В конце концов, у него ведь своя компания: Куперы всякие, Де Ламотты Фуке разные, Виланды… Ему (по большому счету) с ними интереснее, чем со мной. Ну, вот пусть он с ними и живет, а я уеду. Не пропадет. Больно, конечно, будет поначалу. Ничего, не смертельно. Зато какой-нибудь хороший текст из этой боли сотворит. Этому парню ведь никто не нужен. Ему нужна свобода. Ну, вот пусть и попользуется этой свободой, этим одиночеством.

Замечу, что это моя трактовка одной из тем трилогии. Поскольку текст живой, то есть многогранный, существующий во многих плоскостях, то, вполне возможно, у другого читателя она будет другой. Другой читатель, может, еще что-то увидит в тексте, чего я не заметил. Поэтому настоятельно рекомендую прочесть. От корки до корки, с комментариями, приложением и послесловием.

Редакция выражает благодарность Центру немецкой книги в Москве за помощь в подготовке материала

Купить бумажную книгу