Начнем с места в карьер: «Обращение в слух» – это событие. Дебютный роман телевизионного журналиста Антона Понизовского ошеломляет с первых же страниц. Поначалу читаешь немудреный рассказ простой женщины о невеселом житье-бытье и думаешь: какова стилизация! И лишь потом осознаешь, что рассказ этот аутентичный, записанный у вполне реального живого человека. И много под обложкой этой книги таких рассказов, какие запросто можно услышать в поезде или в длинной очереди в поликлинике. Так и тянет к красивым сравнениям типа «энциклопедия русской жизни». И это вряд ли будет большой натяжкой. Стриптизер с Владимирщины, беженка из Абхазии, детдомовка при живой матери, медбрат из Склифа, рыночная торговка, молодые и старые, мужчины и женщины, разные и в чем-то очень похожие, счастливые и несчастные (последние – явно в большинстве, хотя тема счастья/несчастья весьма спорная и субъективная)… Да состояла бы книга из одних только этих рассказов людей, чьи имена никогда не попадают на страницы журналов и учебников истории – и то было бы здорово. Но роман (а это именно роман, а не сборник по устной истории России второй половины XX – начала XXI века) получился гораздо сложнее и многослойнее.

Собственно действие разворачивается в пасторальных швейцарских Альпах, где о тайнах русской души заспорили застрявшие здесь россияне. «За пивом заговорили о “русской душе”, о “загадке русской души”… Ну да, о чем же еще разговаривать землякам на швейцарском курорте? А для живущего в Швейцарии русского аспиранта Федора, “молодого человека с мягкой русой бородкой”, это вообще профессиональный интерес. Его научный руководитель, профессор не то культурной антропологии, не то антропологии национальной культуры пришел к выводу: чтобы понять национальный характер, нужно выслушать “свободные повествования” самых простых людей, “выросших на земле – желательно, в глухой деревне”».

Кстати, автор замечательной книги «Речи немых. Повседневная жизнь русского крестьянства в XX веке» Виктор Бердинских, собравший устные рассказы крестьян, отмечал: «Порой раскрепощенный, живой и яркий рассказ старухи, только две зимы ходившей в школу, резко контрастирует с сухим, казенным мертвым языком учителя, врача, служащего. Образование серьезно меняет строй речи, строй мышления человека, часто уменьшая художественную значимость его воспоминаний. Не столь свободным становится при этом механизм неосознанного отбора значимых для человека эпизодов. У меня есть десятки записей рассказов, по которым словно прошелся асфальтовый каток, настолько они сухи, бесцветны, двухмерны. В основном это люди со средним или высшим образованием».

Федор и его случайные собеседники слушают записи собранных в России рассказов и пытаются раскусить – каждый на свой манер – загадку этой самой русской души. А тут – сплошная амбивалентность: «Ты и убогая, Ты и обильная, Ты и могучая, Ты и бессильная». Тема такая, что разводит людей по разные стороны ринга. Так и вспоминается цитата из балабановского «Брата–2»: «Русская идея, Достоевский, держава… А где твоя Родина, сынок?!»

Достоевского и в самом деле здесь хватает. И Федя писал работу о Достоевском, и его антагонист Белявский тоже когда-то писал о Федоре Михайловиче курсовик. «Где, кроме Швейцарии, могут сойтись любители Достоевского?..» С него-то все эти разговоры/слушания/споры и начались.

Но дело даже не в этом. Русско-швейцарский трепетный Федя – чем не князь Мышкин образца начала XXI века? «Будучи студентом, затем аспирантом, а в последнее время и помощником профессора в Université de Fribourg, Федя уже седьмой год почти безвыездно жил в Швейцарии: жил очень скромно, даже, пожалуй, скудно – и одиноко». Это герой Понизовского. «Действительно долго не был в России, с лишком четыре года» – это герой «Идиота». Даже девушка Леля с татуировкой в виде штрих-кода – вполне соответствует femmes fatales Достоевского.

А в Белявском, кажется, можно Смердякова разглядеть («хорошо кабы нас тогда покорили эти самые французы: Умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с»). В своих суждениях о соотечественниках из простых он неумолим как прокурор: «Я считаю, что если потребности человеческие – значит, передо мной человек. А если потребности скотские – то животное! И неважно уже: за решеткой, не за решеткой, в вольере… Лучше бы за решеткой. Все просто. Если в канаве валяется и мычит – животное. Если лакает дрянь, нюхает, не знаю, лижет, колет… – животное! <…> Я человек, пока я веду себя по-человечески. Если я буду каждое утро жрать ханку – я тоже быстро стану животным. Но я ведь не делаю это, так? Я не пропиваю последние деньги. Я не валяюсь пьяный с утра, как отец этой бабы, моя жена вместо меня не идет на работу. Я не учу трехлетних девочек материться. Я не ношу заточки и монтировки…»

А еще Белявский напоминает «Пост-интеллигента» из творчества «ДДТ»: «Я знаю народ, я все про него прочитал, лишь просвещенье и соки способны его изменить. Народ меня ждет, да я, к сожаленью, устал. О, только не надо меня, пожалуйста, бить».

Но странная вещь: несимпатичный по определению оппонент Феди выступает в роли соблазнителя. А что, если он прав? Или все-таки прав Федор, видящий за грязью и убожеством, пьянством и безрассудством нечто светлое и готовый в самом низменном видеть нечто возвышенное («русский человек – не умозрительно, а по опыту, по непосредственным обстоятельствам своей жизни – смотрит не на “сейчас”, а на вечное»)?

Друг друга они не убедят и не переубедят. Может, потому, что правы и неправы они оба.

И вроде бы речь идет о попытке разобраться в загадке русской души, а на деле книга выходит за пределы национального, хотел ли того Антон Понизовский или нет – и переходит на уровень универсальный. И подводит, быть может, к самой главной мысли, к тому, о чем этот роман (название-то каково: «Обращение в слух»).

«Бог просит: у вас есть уши? Слушайте ими. Используйте по назначению. Не хотим. Он только начинает: “Человек некий”, а мы: “Знаем, знаем. Все знаем про вашего человека. Быдло ваш человек”. Или по-другому: “Да, знаю, знаю. Твой человек – русский христианин, богоносец. Я знаю. Я понял уже, спасибо, достаточно, не надо дальше, я знаю. Это значит вот это, а то значит то. Знаю все, что Ты скажешь. Не слушаем. Не желаем. Желаем говорить сами. Интерпретировать. Реагировать. Комментировать. Поправлять».

Словом, как поет классик: «Какая радость, когда человек что-то слышит».