«Орфики» – от Орфея. Но на случай читательской непонятливости есть эпиграф: «Орфики – исповедующие орфизм, эзотерическое мистическое учение Древней Греции и Фракии, чьи священные тексты сочинены поэтом и певцом Орфеем. Орфики, устраивая мистерии, поклонялись Аполлону и пренебрегали Дионисом. Они верили в способность человека с помощью самопожертвования умилостивлять богиню неизбежности, рока – Ананке, и изменять будущее». Но на деле все проще. Метафора разгадывается на раз-два.

Главный герой, он же по совместительству Орфей нового времени (речь идет о 1990-х и начале 2000-х годов), будучи студентом, влюбляется в генеральскую дочь Веру (Эвридику). Но тут сложность. В семействе генерала (в общем-то незлобивого мужичка) поселился разлад. Жена его сбежала с любовником, дочь замужем за военным, который, пользуясь положением тестя, совершил несколько финансовых махинаций, что выяснится позже, и будет угрожать тюрьмой. У Веры с мужем дела клеятся не очень (он все чаще пропадает по своим делам, она предоставлена самой себе). Генерал беспробудно пьет. А меж тем идет лето, стоит дачная жара, и все смутно предчувствуют веянье новой жизни.

Вера в некотором роде эдакая Шурочка (одна из знаменитых героинь гарнизонных рассказов Куприна). Но менее пошлая и более восторженная, хотя в финале тоже далеко не миленькая девочка, какой она предстает вначале.

Именно благодаря ей герой, возвышенный юноша-физик, очень быстро усваивает новую для него максиму: «Хочешь жить – пригнись, распластайся». Хотя дело тут и в эпохе – в 1990-е вся страна погрузилась в абсурд. «В те времена что-то цветистое переливалось в воздухе, смешиваясь со сгустками тени, призраков, с музыкой разнузданности. Повсюду открывались видеозалы. И в них смотрели не только “Ассу” и “Эммануэль”. В нашем студгородке комсомольские корифеи и командиры стройотрядов тоже устраивали в красных уголках общежитий видеосалоны под такими названиями: “У Леопардыча”, “Левант”, “В брюхе Моби Дика”. Заработанные средства позже стали основой нескольких знаменитых IT-корпораций. Платя за сеанс по рублю, все младшие курсы мы наверстывали репертуар Каннских фестивалей трех последних десятилетий: “Последнее танго в Париже”, “Забриски-пойнт”, “Профессия репортер”… Юный дикарь – Марлон Брандо, даже в постели не выпускавший из уголка рта сигарету, стал образцом для подражания…»

Не удивительно, что и герой, погружаясь в пучину, начинает свой путь по кругам ада. От торговли грибами до торговли трупами, лишь бы только заработать денег для любимой и тем самым вызволить ее непутевое семейство. Стоит ли говорить о том, что старания его тщетны. И даже не потому, что Веру не спасти, а скорее оттого, что спасаться она и не хочет.

Но в целом роман этот не столько о сошествии в ад, сколько об отмирании юношеских надежд (которое совпало не просто с гибелью целой эпохи, но и со смертью чего-то важного в ней). По интонации он очень похож на раннего «Матисса», хотя по языку все же чуть глаже, емче и красивей. Однако тематически совершенно не нов. Мало того, что сам Илический не раз писал о 1990-х, так еще и прочими литераторами, сценаристами это разухабистое время было расписано во всех красках. К тому же на фоне современных, совершенно отличных событий пытаться переосмыслить уже давно переосмысленное как-то странно. И это не считая то утомительных, то нездорово восторженных разговоров о судьбах России. Впрочем, они-то как раз очень хорошо передают лихорадочность больной эпохи, схожей с «направленным взрывом», о котором герой припоминает чуть ли не в самом начале.

Да и в центре повествования герой нервического типа, обласканный современной прозой. У Иличевского он также подвергается сложным психологическим испытаниям: от игры в русскую рулетку до ухода за могилками бесланских детей. Между этими событиями он уезжает в эмиграцию. Несмотря на то, что не сделал этого раньше, когда только познакомился с Верой. Любовь к ней не просто захватывает его, но полностью разрушает. И после всех событий наладить жизнь не представляется возможным: «В Америке я учился в аспирантуре и работал, но получить там постоянную позицию не удалось. Родители переехали к сестре в Германию, а я в Гренобль. Потом был Бейрут, год провел в Кейптауне, два в Париже и после неудачной попытки жениться на француженке снова вернулся в Америку, где осел на несколько лет в Корнелле, в красивом и таинственно унылом месте».

И финал романа несколько странен. Не сумев восстановить свою жизнь, чужую трагедию (Беслан) он воспринимает более глубоко и сложно, чем собственную. Мечется, переживает… и, кажется, становится совсем другим человеком, от наивного юноши не остается и следа (что тоже ход не новый), как человек же он просто опускается: у него больше нет желаний, жизнь позади.

Из ада не вырваться. В лучшем случае можно лишь добровольно оказаться в верхнем его круге с перспективой перебраться в чистилище. Сам же персонаж спокойно замечает: «Зимой люблю у костерка посидеть, хлеб да колбасу поджарить. Время от времени жители меня подкармливают пирогами с сыром и зеленью, и мне хватает. Тут горы близко, Военно-Грузинская дорога, живописно очень, иногда даже дух захватывает, так что даже и не верится, что вокруг тебя ад. На кладбище мне спокойно».