Италия в русской культуре всегда занимала особое место, хотя диапазон мнений варьировался от благоговейного восхищения здешним наследием, особенно античным и ренессансным, с паломничествами живописцев, литераторов и просто туристов до пренебрежительного «макаронники» и «Видел я эту Италия на карте – сапог сапогом!» (см. «Формулу любви»). «Италия была очень нужна, просто необходима каждому уважающему себя русскому, претендующему на просвещенность», – чеканит искусствовед Аркадий Ипполитов. И спорить тут было бы глупо.

Но Италия у каждого своя – Италия музеев, пляжей, бутиков, аутлетов, тратторий. Италия книжная, живописная, спортивная, амурная и гламурная. Древняя и ультрасовременная – которые парадоксально уживаются друг с другом: «Италия современная со всем ее гламурным блеском гораздо ближе Италии ренессансной, также оживленной, блестящей, гламурной, чем Италия времен модерна».

Столетней давности «Образы Италии» Павла Муратова остаются классикой жанра, но с момента появления первого их тома действительно миновал уже век, за который и Италия, и Россия немало изменились. Так что появление «Образов Италии XXI» напрашивалось само собой. Аркадий Ипполитов  взялся за эту амбициозную задачу, а взявшись, с ней превосходным образом справился. «Книга Муратова, – пишет он, – как бы только вводила русскую Италию в ХХ век… Ворвавшийся в Европу ХХ век Муратов не хотел замечать, и в этом был особый шик и особый героизм».

Попытаться обозначить сколько-нибудь четко жанр его книги – дело не из простых. В ней есть кое-что от травелога, что-то от культурологического труда, что-то от чистого искусствоведения, что-то от стихов в прозе, что-то от погружения в самопознание. И при всем этом текст получился очень густым и насыщенным. В него надо вчитываться, вчитываться внимательно – и это притом, что написана книга очень хорошим и ясным языком, в котором академичность и отличное знание предмета восхитительно сочетаются с разговорным стилем. Во многих культурологических (или скажем так: околокультурологических) сочинениях порой раздражает авторское, как бы это поточнее назвать, балагурство что ли – оно и тут отчасти присутствует. Так вот, здесь оно почему-то оказывается к месту. А то вдруг Ипполитов отливает лаконичные, афоризмами звучащие фразы – вроде «Барокко – это мясо». Так и сыплет автор фактами, но не грузит. Оторваться от книги трудно. Ведь это большая редкость – сочетание теоретических знаний, полученных путем просиживания штанов в библиотеках и изучения картин в музейных запасниках, с практическими знаниями, которые приобретены собственным опытом путешественника и, если угодно, потребителя.

Наверное, у каждого человека, бывавшего в Италии, имеется свой любимый регион. Одному нравится Сицилия, другому – Рим, а третий жить не может без Тосканы или Эмилии-Романьи. Ломбардия – вещь в себе, область особая, «крайний Север» Италии, самый верх голенища Апеннинского «сапога». Самый богатый регион страны, полный антипод темпераментному, но бедному итальянскому Югу. И вот именно Ломбардию Аркадий Ипполитов сделал средоточием своего повествования-путешествия. Милан с его собором и модными магазинами, Монца, Комо, Пьяченца, Мантуя, Лоди, Кремона, Брешия, Павия, и, конечно, Бергамо… Хочется, даже не дочитывая книгу, бросить все и мчаться оформлять визу и покупать билет, чтобы своими ногами исходить еще раз, своими глазами вновь посмотреть. То ли обаяние Италии срабатывает, то ли тут авторская «вина»? Ипполитов складывает отличное знание предмета с хорошим языком и приправляет то, что получилось, доброй порцией настоящей любви. Ломбардия-то Ломбардией, но автор перекидывает мостики из места в место, из времени во время. Только что говорилось о Леонардо – и вот читателя перемещают в Советский Союз, который «экспроприировал» да Винчи. Да и вообще «история русского ХХ века оказалась связана с Леонардо прямо-таки карикатурно… На протяжении всего ХХ века образ Леонардо трансформировался вместе с изменениями русского общества, но любовь к нему оставалась постоянной, и сомневаться в том, что славянская душа и Леонардо связаны, не приходится». Или разве не прелесть такой пассаж: «Павия напоминает тех наших старушек, о которых говорят с почтением “из бывших”; тех, что в СССР еще помнили о России, и это из “бывших” значило, что они знали жизнь лучшую, несравнимую с теперешней, но прежняя их жизнь давно перестала быть реальностью, превратилась в мифологию». А из Пьяченцы автора вдруг ведет на воспоминания о том, как с другом Шурой Тимофеевским проводили осень на даче в Белоострове. Муссолини здесь соседствует с фильмом «Большая жратва», кремонские фрукты в горчице – со скрипками Амати и фотографиями голых натурщиц Хельмута Ньютона. Цитата из Лоренса Стерна органично вплетается в рассказ о городе, в котором начался первый крестовый поход. И вся эта интертекстуальность понятна, хоть и не всегда очевидна. Но нити, протянутые между панно Врубеля «Принцесса Греза», написанным для Нижегородской ярмарки, и ломбардским городом Брешия, пропущены через собственное восприятие автора настолько ярко, что только диву даешься.