Спустя несколько десятилетий после смерти Сергея Николаевича Дурылина (1886–1954) могло показаться, что только портрет кисти М.В. Нестерова напоминает об этом человеке… Сидящий в рабочем кресле за письменным столом православный священник средних лет, в черном будничном одеянии с серебряным наперсным крестом. Именно крест заметен в первую очередь, именно он является центром картины, просветляет всю ее, тогда как лицо человека землисто, сумрачно, замкнуто. Взгляд обращен внутрь, сообщая наружу лишь тот факт, что не может этот человек вдруг изменить свое напряженное состояние, обратиться к зрителю, ответить на мучающие его вопросы. Но он обязательно сейчас и всегда будет продолжать свою многотрудную внутреннюю работу, ибо светел и чист символ его веры, и, в конце концов, всякому, как обещано, воздастся по вере его. Вот тогда мы все и узнаем…

Слава Богу, узнавание стало возможно сейчас. И не только прижизненно реализованных сторон дарования Сергея Николаевича – литературоведа, театроведа, профессора ГИТИСа, биографа М.В. Нестерова. Лекции и научные статьи о Лермонтове, Гоголе, Толстом, очерки творчества артистов Малого театра, диссертация на степень доктора филологических наук в 1944 году, заведование кафедрой – все это, безусловно, было важно и значимо. Но гораздо важнее было то, о чем молчал-говорил прекрасный нестеровский портрет и что нашло отражение в письмах, дневниках и литературных произведениях, написанных в разные годы, с 1909 по 1954, но опубликованных, кроме самых ранних, только в постсоветский период.

Начиная с 1991 года, когда в «Московском рабочем» впервые вышел корпус дневников-эссе «В своем углу», стал к нам пробиваться ручеек уникальных живых чувств, размышлений, филигранных слов этого особого автора, всю жизнь занятого «интуицией мифа» о Святой Руси, воплощенной в исторической и современной ему России. Факт воплощения был дан ему в вере, природе и культуре страны. Только надо было усилиями ума и благодатью веры удостовериться в его подлинности через мучительные сомнения и страдания в пучине бед и смут горчайшего двадцатого века. Удостовериться – и отобразить художественным словом, слогом орнаментальной прозы передать прочувствованное. «Тишина России, ее незамутненная никакими эмпирическими волнами всяких политик и экономик глубина питается подспудными, запечатленными и лишь иногда ярко и пламенно прорывающимися на поверхность ключами веры, водами православия. Только при признании существования таких ключей Россия и является Святой Русью, ее грубое, широкое, некрасивое лицо является прекрасным ликом. В шуме истории Святой Руси нет, она – в ее тишине. Она свыше задана России, составляет верховную задачу действования и самого бытия русского народа в истории».

«Я знаю, что многие даже и не чуют, когда в воздухе тянет запахом молодых листьев березовых, или спеющею рожью, – или, вечером, сладимым, тягучим запахом болотца, – и это русский запах: в нем и грусть, и сладость. Многие даже не знают, что он есть. А я знаю его – и тоскую по нем. В огромной карте России – от Днепра до Великого океана, и от Белого до Черного моря – до меня доносился этот запах березки, спелой ржи, тихого болотца, прячущихся под папоротником ландышей…»

Можно было бы выбрать другие цитаты – благо, объем опубликованных романов, повестей и рассказов теперь позволяет черпать и черпать. Но захотелось именно эти, легко уязвимые с замаха нашей современности, хрюкающей в материальном изобилии и рычащей в военном остервенении. Потому что в доказательство от противного растет и растет внимание читательской аудитории, а также издателей и литературоведов к творчеству авторов нашего растоптанного и почти совсем забытого прошлого. К их изощренному духовному поиску, к их изысканной гуманитарной образованности, к самобытной обстановке их детства, никогда не виденной и не ощутимой нами – но такой внезапно узнаваемой и пленительной: «Когда придет нужда верить, то вспомнится вот этот тихий нянин шепот, верба в ее сморщенной руке, красное яичко, букетик на Троицу, неграмотная ее “Богородице Деварадуйся” – и по этой ниточке, самопрядной и бедной, а не по железному канату катехизиса, возвращаются к прошлому, к детской вере и молитве».

Продолжается разработка и комментирование дурылинского наследия, переписки, черновиков, архивных комплексов. Очередное свидетельство тому – два тома, вышедшие в санкт-петербургском издательстве «Владимир Даль» в рамках Федеральной программы «Культура России (2012–2018 годы). В первом собраны лучшие прозаические произведения писателя: цикл «Рассказы Сергея Раевского», повести «Сударь-кот», «Роб Рой», «Хивинка», художественные хроники «Колокола» и «Чертог памяти моей», а в приложениях – еще несколько рассказов. Во втором – статьи и исследования С.Н. Дурылина 1900–1920 годов. В обоих томах большое место занимают сноски, ссылки, комментарии с эксклюзивной и точно выверенной информацией о людях, культурных связях, литературных и общественных явлениях. И есть основания полагать, что этой роскоши готовится продолжение.