Тринадцать эссе Томаса Манна с забытой пропагандистской войны, войны, которую вела кайзеровская Германия против Антанты, полагая себя (и союзную Австро-Венгрию) единственным оплотом против орд бездуховного Запада, стремящегося силой навязать человечеству единственно возможную форму общежития – политическую демократию, основанную на принципах «утилитаристского Просвещения». Войны, которую мы знаем как Первую мировую, а весь мир – как Великую. Войны, которую Германия проиграла и в военном, и в духовном отношении, обратившись в конечном счете в часть того самого Запада. Больше того, в ходе последующего идейного противостояния и сам автор сменил позицию, увидев, куда могут завести страну притязания на особый путь и опора на «дух нации».
Это трудное чтение – многие реалии эпохи основательно забыты, а у нас и вовсе неизвестны, ушли в забвение участники тогдашней полемики (в русском издании не помешали бы и обстоятельные комментарии). Да и встать на точку зрения противника нелегко, как бы далеко ни отодвинулась от нас Первая мировая. Книга была трудна и для самого Томаса Манна, рожденная «художничеством, потрясенным в своих основаниях, попранным в своем жизненном достоинстве». Потрясение – это травма мировой войны, слом всех уже устоявшихся у сорокалетнего писателя жизненных и мировоззренческих основ. Это страшный конец XIX столетия – не календарный, но психологический.
Современному читателю нелегко еще и потому, что потрясения XX столетия и первые годы века нынешнего сильно изменили смысловое наполнение всей используемой Томасом Манном политической терминологии. Слова «нация», «национальный», «народ», «либерализм», «патриотизм», «демократия» значат ныне не совсем то, что сто лет назад. Причем писатель многие из них использует в особом смысле, далеком от словарных толкований. Взять хотя бы название: «аполитичный» здесь значит не «далекий от политики», но отвергающий политику. «Политика» здесь синоним «политической демократии», явления, по мнению писателя, органически чуждого немецкому народу, но навязываемого извне коварными противниками, Англией и Францией, с помощью наивных или злонамеренных пособников, «литераторов цивилизации», подрывающих своими выступлениями «немецкий дух». Манн выступает здесь как солдат пропагандистской войны и ничуть этого не стесняется: «“Мобилизовало” меня не государство, не армия, а само время – на более чем двухлетнюю мыслительную службу с оружием в руках, <…> и с которой я возвращаюсь сегодня к осиротевшему верстаку, признаться, не в самом лучшем состоянии, нужно, вероятно, сказать – инвалидом войны».
Заметьте, все упомянутые понятия меняли свой смысл неоднократно, да еще в разных странах по-разному. Понятно поэтому, почему из этой книги на русском языке публиковались лишь отдельные главы: Томаса Манна у нас предпочитали знать как мудреца и противника нацизма, увидеть в нем патриота кайзеровской Германии было делом совершенно немыслимым (не говоря уже о том, что в советские идеологические штампы этот образ никак не вписывался). Больше того, уже в постсоветские времена книга со всем ее антизападническим и антидемократическим пафосом многим казалась столь же раздражающе неуместной. По большому счету, ее запросто могут раздергать на цитаты всевозможные казенные патриоты, дабы подкрепить свои тезисы авторитетом классика.
И все же Томас Манн не для казенных патриотов – прежних или нынешних – писал эту книгу. А, например, для своего брата Генриха, с которым полностью тогда разошелся во взглядах. Это ведь статью Генриха Томас Манн называет «красиво стилизованная гадость» – как же, Генрих написал: «В народах, которые сами управляют собой, борьба общественных сил у всех на виду… Стоит лишь нам зашевелиться изнутри, тотчас падут преграды вовне, европейские расстояния сократятся, и мы увидим в соседних народах братьев, идущих тем же путем». Томас Манн изумляется: «Разве каждая фраза, каждое слово тут не фальшь, не перевод с другого языка, не заблуждение в самой своей основе, не чудовищный самообман?» – ведь он совершенно убежден, что немецкому народу суждено идти особым путем. В известной мере он угадал, только особость эта отмечена была уж очень причудливыми изгибами и большой кровью.
Томас Манн писал книгу на излете войны, точный исход которой был еще не ясен, но фактически предрешен. Грандиозные перемены в России, пришедшие с Февральской революцией, писатель характеризует просто: деспотия, опирающаяся на «свободу», поддерживая ее железом и кровью. И все же в русской революции он видит доказательство, что можно не следовать в общем строю, но идти своим особым путем, выйти за пределы политического.
Россия вообще занимает не последнее место в книге: для Томаса Манна русская литература в лице Тургенева, Достоевского (но не Толстого, которого Манн видит фарисеем и доктринером) столь же важная духовная опора, сколь и Гёте, Ницше, Вагнер и Шопенгауэр. Возьмите эти составляющие, хорошенько перемешайте – и увидите, что творилось в душе великого немецкого писателя в конце октября 1917, как не хотелось ему верить, что исход войны уже предрешен – и дело не в поражении Германии, а в победе ненавистной Манну «политики», стирающей всякую, как ему думалось, индивидуальность, обращающей человечество в муравейник, где правят «самонадеянные, меднолобые, бесчеловечные доктринеры».
Эта книга – крик, крик человека, проникнутого утонченной европейской культурой, сформировавшейся к концу XIX века, и вынужденного воочию наблюдать ее гибель. Стоит поблагодарить переводчика Е. Шукшину, которой удалось полностью передать эмоциональную наполненность этого текста.