Юрий Рост – мэтр фотографии, также он признан и как пишущий журналист, и как ведущий эфирных программ, и просто как публичный человек самого высокого круга общения. Ожидаемо было бы встретить выход его прозаического двухтомника «Рэгтайм» аплодисментами, переходящими в овацию, и призвать всех, знающих буквы, прочитать оба тома от корки до корки.

Но мы поступим иначе. Мы будем честными и поставим на подступах к «Рэгтайму» Юрия Роста предупреждающий знак опасности, заметный, по возможности, издалека. Пусть не приближаются к этой книге те, кто не хочет думать своей головой, кто удобно поделил окружающих на «наших» и «не наших» и привык пользоваться готовым мнением, сверстанным в том или ином лагере. Кто не готов быть сам себе хирургом, извлекающим из своей памяти прочно засевшие стереотипы. Кто не хочет приносить неоцененные жертвы, страдать от жалости к больным и бедным, от милости к павшим – и от собственных заблуждений на их счет, а также от отсутствия конечного ответа на все вопросы. Словом, все те, кто не хочет болеть болезнью Роста – или роста, и это отнюдь не каламбур.

В «Рэгтайме» большинство произведений, в основе которых – эпизоды собственной жизни автора, его встречи и общение с самыми разными людьми, с кем его сталкивала профессия журналиста. Но жанр письма не из области журналистики, отражающей современность, а из области молодой пока еще науки, так называемой «малой истории». Ее представители изучают не внутреннюю и внешнюю политику таких-то стран в такие-то века, не сражения и войны, а простых людей на фоне их быта, обусловленного, разумеется, и политикой, и войнами. Автору, скорее всего, эта жанровая принадлежность не важна, и вдобавок он возразил бы насчет того, что он что-то «изучает», тем более научно. Но пусть не взыщет: болезнь Роста (и роста) – не ему одному принадлежит.

Первый том открывается самой что ни на есть историко-биографической вещью: о студенческих годах, о вельветовых штанах, о прочитанных стихах, которые кое-кто «не читал, но осуждаю» – многие могут вспомнить то же самое. Далее – очерк «Рядовой войны Алексей Богданов» с героем, который честнейше взят из жизни, из самой горькой ее сердцевины, и при этом оказывается почти близнецом «Веселого солдата» Виктора Астафьева. Далее «Баба Уля и баба Дарья» – самые достоверные, реально жившие, но как будто тем же литературным крылом накрытые. «Петров день» дает ощущение почти физического контакта – и чертовски напоминает «Срезал» Шукшина. Такие литературные рукопожатия – особый стиль автора, который своими личными свидетельствами не только переплавляет жизнь в историю, но и заставляет нас заново удивиться правдивости русской прозы.

Большое количество очерков посвящено знаменитостям: Галина Уланова и Белла Ахмадуллина, Сергей Юрский и Алексей Герман, Алексей Лосев и Дмитрий Лихачев, Фаина Раневская и Марина Неелова, Фазиль Искандер и Булат Окуджава – и это только те, чьи имена сами собой взлетают к взгляду из оглавления. В этих очерках нет литературы, есть только свет, только признательность. Например: «А ведь Булат Шалвович просил… Нет, не просил, конечно. Он пел в форме нежного повеления о том, что с нами уже произошло или не случилось, и фантазировал за нас. Он понимал что-то очень важное для меня и вовсе не обязательное. Я не стану жить по его законам (мне и по своим-то не всякий раз удается), но меня греет, что где-то рядом со мной жил человек с глубоким дыханием и благородным нравом. Он не был мне поводырем, но теплый свет от его первых записей на склеенных по двести раз ацетоном бобинах магнитофона “Днепр” греет душу, напоминая, что не от всего, о чем грезил, вылечился, и что есть еще товар, изготовленный не к продаже, а к дарению».

Исключительно интересны очерки о людях, чья известность избирательна, например «Андреич и Дуся»: «Слесарям, кровельщикам на Чистых прудах, работникам библиотек и музеев, Данелии, Иоселиани, Битову, Боннэр, Горбачеву представлять Духина не надо, а вам – пожалуйста. Самоучка энциклопедических знаний, знаток поэзии Тютчева, собиратель литых печных дверец, эксперт поддужных колокольчиков, равного которому не было, автор книги о колокольных заводах… он зарабатывал на хлеб кровельным мастерством, где был не просто профессионалом, но артистом». Цитаты из дневника Духина – это вообще нечто: «Зашел днем, погладил Дусю, чтобы она не одичала. Попил чайку и вылез на крышу. Решетку надо красить. Дуся мурлыкает, ест хорошо и кормит котят внутренних…»

Есть в двухтомнике и образцы вымысла в жанре антиутопии. В их отношении уместно вспомнить о Войновиче и поощрить тех читателей, которые займутся отличиями двух авторов. И есть много чего на тему «народ и власть», «талант и власть». Эта тема, в целом, едва ли не главная, безусловно, выстраданная, раскрывающая труднейший путь преодоления штампов и запретов, «выдавливания из себя раба», роста личности. Но – и болезни роста, в которой один из симптомов «всегда и во всем виновата власть». Не пора ли уже сделать новый шаг на пути прозрения и как-то перерасти этот симптом?