Евгений Попов (р. 1947) продолжает заниматься переизданием и публикацией своих ранних текстов, а также их пояснением на современный лад. Не так давно свет увидела третья книга (по совершенно справедливым заверениям издательства – «лучших рассказов и повестей») с авторскими комментариями, «Ресторан “Березка”» (два предыдущих сборника вышли с короткими промежутками и тоже недавно – «Песня первой любви» и «Каленым железом»).

Итак, на сей раз книга посвящена временам не столь близким, впрочем, еще и не совсем забытым. Речь идет о славном, хотя часто по прочтении текстов Попова получается, что и не очень славном коммунистическом прошлом нашего государства. «Конечно же, конечно – новая жизнь окончательно вошла в наши крутые берега, все у нас вроде бы по-другому, – пишет Евгений Попов в обращении к читателям, – однако “связь времен” все же не распалась окончательно и бесповоротно, как у принца Гамлета. Солнце по-прежнему восходит и заходит. Волга все еще впадает в Каспийское море. Люди по-прежнему остаются людьми: праведники – праведниками, дураки – дураками, мерзавцы – мерзавцами, честняги – честнягами, Любовь / кровь – все еще самая актуальная рифма». Ну а редкие коммунисты, бывает, поговаривают: “Шумим, брат, шумим”».

Впрочем, рассуждая о рассказах и повестях Евгения Попова, уместнее всего говорить о махровой антисоветчине в самом прямом и ироничном ее смысле, что в общем тоже по-своему передает дух того времени. «…Отгремели бои Гражданской войны, коммунисты восстановили разрушенное военными действиями хозяйство, поля, но потом все снова разрушилось ввиду тоталитаризма». Лирика, да и только!

К слову сказать, Попов, как всегда, меток в выражениях, о чем бы он ни говорил: «Никто не любит. Жена назвала “дураком”, “кретином”, “сволочью”, “толстокожей гадиной”… Нет, сволочью не называла и гадиной тоже, а называла сначала просто свиньей, а потом “свиньей толстокожей, которая валяется на диване”. И это жена, родной человек, а как бы могли другие при столь близких отношениях?»

Интересно и то, что иногда по-настоящему поэтичные моменты пробиваются в самых неожиданных местах: «Пахли пионы, источали благоухание флоксы, зрели яблоки, с дальней дороги доносился еле слышный рев автомобилей, перевозящих туда и обратно советских людей, народно-хозяйственные грузы, – там проходила автострада, там вершилась жизнь, под землей росла морковка, на поверхности укропчик, лучок, салатик, чьи-то дети играли в лапту, чей-то тенор упрямо выводил “Боже, царя храни”, и тихие антикоммунистические звуки эти оседали, стлались, низкие, как туман или плавающий дым костра; пес Лорик подошел, ткнулся философу в колени, наглый комар пролетел, прожужжал и скрылся – верно, сел куда-нибудь ночевать, сволочь, и цикады, цикады, а может, просто русские кузнечики, хозяева среднерусской полосы?» А еще где-то на великой сибирской реке Е. стоит славный город К., так много раз описанный Поповым…

Разумеется, советские реалии для Попова лишь предлог. На деле же он ведет речь не столько о коммунистическом быте, сколько о бытии нашей страны и отдельно взятых людях того периода. С посылом в вечность, если так можно выразиться.

В книгу вошли пять повестей: «Накануне накануне», «Ресторан “Березка”», «Удаки», «Магазин “Свет”, или Сумерки богов» и наиболее известная вещь «Душа патриота, или Различные послания к Ферфичкину».

Кроме тематики, тексты объединяет общее ощущение абсурдности советской жизни, с ее условностями и странными разговорами из серии «как бы чего не вышло». Наверное, поэтому многие истории, рассказанные Поповым, носят анекдотичный характер, и в основном начинаются, как знаменитые байки, то и дело пересказываемые на чужих кухнях: мол, как-то один коммунист (человек, мужик, пионер, муж, юноша и так далее) сделал то-то.

Интересны и комментарии, впрочем, иногда и они кажутся излишними. В повести «Удаки» Попов пишет: «Мне казалось, что я весьма ловко придумал это слово, дабы избежать обвинений в лексической грубости. Однако впоследствии узнал, что оно и без меня существует в живой народной речи. На мой вопрос, кто это тащится от автобусной остановки к озеру Волго Калининской области, где у меня и моего друга художника Сергея Семенова (р. 1956) был одно время маленький домик, наш сосед хладнокровно ответил: “Московские удаки приехали”».

Однако многое в повестях устарело (авторские пояснения иногда ликвидируют эти пробелы), а многое набило оскомину. Ведь по сей день принято иронизировать по поводу комиссионок, ресторанов «Березка» и вынужденной бытовой увертливости советского человека. Впрочем, достаточно часто Попов описывает подобные детали совершенно беззлобно и очень смешно: «Парторг хотел обратиться к Геннадию Палычу, но, заслышав пение, обращаться не стал. <…> Парторг вертел кисти и думал о том, что Лбов пел тихо. Не орал, не шумел, но казалось, что будто бы это и не Лбов поет, а поет какой-то краснознаменный ансамбль в сопровождении сводного духовного оркестра в тысячу труб. Однако не кривлялся ли он? Не было ли это актом ерничанья и глумления над всем тем, что так дорого нам?»