Текст: Александра Гусева, журнал «Читаем вместе»

Роман о «лихолетье»

Чижов Е. Собиратель рая. — М.: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019. — 320 с.

Новый роман Евгения Чижова, удостоенный премии «Ясная поляна», обращен в «райское» советское прошлое: хаотичные, бесплотные девяностые, заставшие Москву врасплох, словно бы отменили будущее и героям выбора не оставили. Впрочем, текст переполнен и характерными приметами «разбитного» десятилетия, так что в этом смысле «Собиратель рая» можно причислить к русской прозе о «лихолетье»: одна из главных «ассоциаций» — «Журавли и карлики» Леонида Юзефовича.

В этой «сказке о потерянном времени» сюжет разворачивается вокруг Кирилла, Короля блошиных рынков и барахолок, чья страсть к коллекционированию началась с мельхиоровой ложки, и Марины Львовны, его матери, страдающей от болезни Альцгеймера. Тоскующие по «воздуху бесконечности», с новым «смутным временем» они расходятся — правда, Марине Львовне, в отличие от Кирилла, это удается безусильно. Ослепительные воспоминания заменяют ей пыльную, расплывчатую реальность, в которой она в конце концов теряется; проваливается в «дырку времени». Так, безуспешный поиск прежнего — исчезнувшего — адреса их с сыном разъединяет: метель, разразившаяся над городом, заметает последние ориентиры.

«А так как непонятно было, где Марина Львовна и что с ней происходит, связывавшая их невидимая пуповина соединяла его напрямую с этой ночью, поглотившей мать, с ее темнотой, холодом, ветром, с искрящейся нежностью снега, скрывающей смерть».

Сопротивляясь материнскому безумию, Кирилл стремится с ней разотождествиться — выпрыгнуть из сыновней роли в какую-нибудь еще; отстраниться от «навязчивых идей», предлагаемых «случайной» действительностью. Оттого его комната — образец рациональности и порядка — переполнена коробками с «концентратом иного времени»: будь то боа из страусовых перьев, английский дафлкот, рюмка столетней давности или куколка из мякиша, сделанная на зоне. Дар к многоликости, неуловимость и сверхъестественная ориентация в «прошлых жизнях», что в каком-то смысле и воплощает собой дух девяностых, привлекает к Королю последователей, крепко «сидящих на игле ностальгии» и связанных одним и тем же сновидением-метафорой:

«При переходе с одного рынка на другой их состав тоже менялся, но Карандаш со своими блокнотами, флегматичный Боцман, высокая, с водянистыми глазами и приоткрывающей верхнюю десну улыбкой Лера и ни на шаг не отходящая от Короля, готовая стерпеть все его насмешки Вика не покидали ядра свиты никогда».

Рынок, к слову, представляется чуть ли не единственным «клочком» художественного пространства, имеющим «осязаемые» очертания; впрочем, и эта «пересадочная станция» также спаяна со временем, чье чрезмерное «присутствие» и «отсутствие» подчиняет себе структуру повествования. Так, «единый рыночный хор», исполняемый разномастными «чудиками», задает ритм роману, зацикленному на памяти и беспамятстве (Чижов не скупится на повторения). Пытаясь вернуться «домой», герои вынуждены повсюду высматривать «знаки и символы»: вдруг да заметят проход «в те далекие вечера».