Джулиан Барнс – один из самых известных и почитаемых авторов Англии. Не одно уже десятилетие он радует читателей своими произведениями. И каждый раз стоит ожидать от него чего-то неожиданного. Так, совсем недавно он сразил наповал читательскую аудиторию романом «Дикобраз», где описывались подробности суда над неким восточноевропейским диктатором, прототипом которого являлся лидер болгарской компартии Тодор Живков. В текстовых интенциях удивляла не только выбранная тема, но и попытка показать ситуацию объективно, без навязчивых антисанитарных камланий. И вот новый роман «Шум времени». В центре его судьба великого русского композитора Дмитрия Шостаковича. Тема, за которую взялся Барнс, очевидно сложна и требует не только специальной подготовки, но и огромной предварительной работы. Автор нигде не сфальшивил. То, как он точно отразил в словесной ткани пульс музыки Шостаковича, поражает, а биографическая и фактологическая скрупулезность (роман снабжен очень обширным и подробным комментарием) рождает белую зависть.

Вся композиция держится на трех эпизодах, в каждом из которых герой находится в статичном положении, чего-то ждет и размышляет о том, на каком рубеже он сейчас находится.

В первом случае Шостакович ночью 1937 года сидит около лифта в своей квартире, чтобы первым встретить тех, кто придет его арестовывать… Из этой биографической точки автор позволяет нам увидеть всю жизнь гениального композитора вплоть до этого момента. Мастерски состыковывая разные эпизоды, впечатления, факты, он создает рельефный образ натуры мятущейся, амбициозной и в то же время беззащитной перед тем самым шумом времени, который неумолим и может насмерть залепить любые уши.

«Ему исполнился тридцать один год. В нескольких метрах от него в квартире спит жена Нина, рядом с нею – Галина, их годовалая дочка. Галя. За последнее время жизнь его, похоже, обрела устойчивость. Эту сторону вещей он как-то не характеризовал напрямую. Ему не чужды сильные эмоции, но выражать их почему-то не получается. Даже на футболе он, в отличие от других болельщиков, почти никогда не горланит, не бузит; его устраивает вполголоса отмечать мастерство – или бездарность – конкретного игрока. Некоторые усматривают в этом типичную чопорность застегнутого на все пуговицы ленинградца, но сам-то он знает, что за этим (или под этим) таятся застенчивость и тревога. Правда, с женщинами он пытается отбросить застенчивость и мечется от нелепой восторженности к отчаянной неуверенности. Как будто невпопад переключает метроном».

Крайне важно для понимания замысла Барнса сказать, что эта сцена у лифта происходит не только после ареста Тухачевского, который благоволил молодому композитору, и потому Шостакович справедливо боялся, что после падения «красного Бонапарта» он тоже может пострадать, но и после приснопамятной статьи «Сумбур вместо музыки», где опера «Леди Макбет Мценского уезда» советской цензурой была разгромлена в пух и прах. Именно это событие Барнс выставляет композиционно главным, от него отсчитывает все биографические и эмоциональные изломы своего героя. По Барнсу, Шостакович не из тех, кто выбрал открытое сопротивление режиму, а предпочел заключить с ним сделку. Здесь прочитывается очевидный подтекст Шостакович – Фауст, власть – Мефистофель, и в этом противостоянии побеждает третья сторона, которую Барнс ищет по всей жизни Шостаковича, но так и не находит, поскольку факты, даже самые тщательно подобранные, способны умалчивать о большем, чем говорить.

Во втором эпизоде Шостакович уже значительно старше. Он летит в самолете, возвращаясь из США, где по просьбе Сталина участвовал в мировом конгрессе, и анализирует этапы своего конформистского стыда, которые пытается прикрыть шелковистым покрывалом своих сочинений: «Чего он ожидал от поездки в Америку? Ожидал знакомства со Стравинским. Хотя умом понимал: это мечта, пустая фантазия. Перед музыкой Стравинского он благоговел. Старался не пропускать ни одного представления “Петрушки” в Мариинском. Был вторым фортепиано на советской премьере “Свадебки”, исполнял со сцены “Серенаду ля мажор”, сделал переложение “Симфонии псалмов” для фортепиано в четыре руки. Если и был в двадцатом веке композитор, который заслуживал называться великим, так это Стравинский. “Симфония псалмов” – одно из самых блестящих произведений за всю историю музыки. Вне всякого сомнения. Однако Стравинский знакомиться не пожелал. Прислал заносчивую, широко растиражированную телеграмму: “Сожалею, что не могу присоединиться к тем, кто приветствует визит советских артистов в нашу страну. Но мои этические и эстетические убеждения не позволяют мне сделать этот жест”».

Из этой части мы узнаем не только, как продолжается жизнь Шостаковича, но и как шла его партия с власть предержащими, где он играл в поддавки, надеясь, что за потерей фигур никто не заметит, как он наращивает компоненты своего жгучего музыкального эго. В третьей части Шостакович уже стар, увенчан лаврами и думает о смерти.

Роман Барнса «Шум времени» вполне можно назвать словесной программной симфонией в трех частях, выполненной с благородной деликатностью к каждому такту, каждому тембру, но при этом отличающейся неоспоримой новизной.