Мераб Мамардашвили и Александр Пятигорский – звезды первой величины на небе современной мировой философии. И мыслители эти столь высокого полета, что читателю их нужно быть самому семи пядей во лбу, чтобы понять глубину их книжной мысли. К «Символу и сознанию» это относится в полной мере.

В 1982 году в Иерусалиме впервые вышло издание книги Мамардашвили и Пятигорского «Символ и сознание». И в том же году в предисловии к этому труду Лидия Воронина честно признавалась: «Писать предисловие к подобной книге – вещь абсурдная. Ведь предисловие всегда сложнее самой книги. Если нет, то плохо, потому что так должно быть по сути дела (не по причине особого навыка, профессии или судьбы автора предисловия). Ибо мышление автора предисловия волей-неволей занимает некоторую более всеохватывающую понимательную, рефлексивную – неважно внешнюю или внутреннюю – точку зрения по отношению к мышлению автора книги. А если автор сам пишет предисловие, то ему приходится-таки понимать себя и совершать рефлексию своего собственного состояния, того, которое он представил в книге, будь то рифмы или формулы, сплетни или пейзажи, тайны иль прогнозы… Но написать текст сложнее текста этой книги нельзя, потому что сложнее текста этой книги не бывает, не может быть… С этим текстом почти ничего нельзя делать. Единственное, что остается, – это не понимать. И это тоже вид отношения, это не пустое место. Где-то в Талмуде сказано, что есть истины, которые доступны всем, есть истины, которые понятны некоторым (кстати говоря, они не в обиде, их числом поменьше тоже, как и людей, на которых они рассчитаны… не существует “неохваченных” истин), а есть такие, которые поддаются только одному твоему разумению и никто тебя им научить не может».

Идея совместной книги возникла у Мераба Константиновича и Александра Моисеевича еще в 1969 году. Но работа над ней растянулась на годы. А с учетом того, что в 1974 году Александр Пятигорский эмигрировал из Советского Союза, судьба книги осложнилась еще больше. И перспективы ее публикации в СССР попросту испарились. Именно поэтому первое издание появилось в Израиле. Потом, уже в постсоветские времена, «Символ и сознание» переиздавали в России в 1997 и 2009 годах. В нынешнем издании за основу взят текст иерусалимского издания с правкой из машинописного варианта книги, принадлежащего Мерабу Мамардашвили.

Сочинение двух великих философских умов – вещь архисложная. И требующая долгой и кропотливой читательской и мыслительной работы.

Несомненно, каждое слово в этой книге – истина. Или что-то близкое ей. Но было бы любопытно взглянуть на человека, способного ухватить с ходу течение авторской мысли. Без соответствующей философской подготовки и «настроенности» на авторскую волну чтение «Символа и сознания» вряд ли покажется захватывающим.

Книга эта посвящена рассмотрению жизни сознания через символы как особые выражения этой жизни. Символ – единственный способ войти в жизнь сознания, которая в понимании Мамардашвили и Пятигорского не равна «сознательной жизни».

Вот одна из цитат, которая может дать представление о сложности текста:

«Понимание сознания в этой работе относится к метатеории, а не к теории сознания. Это очень трудно объяснить не потому, что этому нет объяснения, а потому, что этому есть слишком много объяснений. Первое объяснение, которое можно было бы предложить, связано с тем, что сознание как таковое (а не его понимание) не может быть нами, буквально говоря, жизненно пережито, не может быть для нас феноменом жизни, и поэтому оно не может быть объектом позитивного знания. И дело не только в том, что оно не может быть объектом личного опыта, хотя это тоже очень важно,– а в том, что мы просто уславливаемся, что для нас оно не может быть никаким объектом. Мы говорим, что работаем с сознанием, что занимаемся пониманием сознания именно потому, что описывать само сознание, работать с самим сознанием, а не с его пониманием, невозможно. Поэтому должны быть введены какие-то термины, понятия, которые надо отнести не к сознанию как предмету работы, а к “работе” – таким образом эти термины и понятия будут фиксироваться как свойства самой работы с сознанием. И фиксируя эти свойства, мы постулируем такую область, где нет терминов “объект” и “субъект” как терминов сознания в его предметном изучении, но где термины “объект” и “субъект” будут терминами метаязыка описания сознания».

Или вот еще: «Мы обратились к сознанию как к тому единственному нечто, что есть не-вещь, т.е. что и “есть”, и “есть не-вещь” В этой онтологической интенции символ “видится” (или “вспоминается”) как такая странная Вещь, которая одним концом своим “выступает” в мире вещей, а другим – “утопает” в действительности сознания».

Спору нет, Кант и Гегель писали гораздо сложнее. Но и здесь сложности хоть отбавляй.

И это отнюдь не в упрек Мерабу Константиновичу и Александру Моисеевичу – просто людей, им конгениальных, думается, не так и много (тем они, наверное, и особо ценны). Но если таковые среди читателей найдутся, то они получат и огромное удовольствие, и богатую пищу для изощренного ума.