Выход книги Владимира Курносенко «Совлечение бытия. Избранное» – это торжество справедливости. Прекрасный писатель при жизни не получил той известности, которой был достоин. Уверен, что эта книга, в появлении которой на свет большую роль сыграла «Литературная газета» и губернатор Псковской области Андрей Турчак, введет имя Владимира Курносенко в большой литературный обиход.

Проза Курносенко очень манкая. С первых страниц читатель попадает в своеобразную воронку, из которой выбраться лучше всего к концу повествования. Открывает книгу изумительно размашистая автобиографическая повесть «Неостающееся время». Это семь небольших рассказов, в каждый из которых вложен, расцвечен, красиво вынут из общей жизненной канвы автора какой-то эпизод. Сразу бросается в глаза, что Курносенко много ищет на уровне языка, стилистики, вводит диалектизмы, слова характерные и малоупотребительные. И все с большим вкусом, изящно, без вычурности и манерности. Это придает тексту большую договоренность, коррелируется с щемящим тоном названия, подергивает светлой грустью зрелости.

Продолжает книгу роман «Совлечение бытия», составляющий по замыслу автора с «Неостающимся временем» дилогию. Хотя сказать, что этот роман – сюжетное продолжение повести, конечно же, нельзя. В нем так же колоритен и метафоричен язык: «Время двигалось внутри себя трудно, точно неочищенное растительное масло». Но сюжет значительно более разветвлен, романно расставлен персонажами и обстоятельствами, а композиция подчеркнуто полифонична, содержит несколько фабульных объемных пластов. Этот объем создает не только разнообразие смыслов и линий, но большое количество отсылок к другим текстам, если угодно, текст все время подогревается на очагах мировой культуры и за счет этого наращивает от страницы к старице безусловную художественность. В итоге описание путешествий одной судьбы вырастает до философской притчи, где суть существования, его сакральный смысл важнее сценарных перипетий. Евангелистичность финала романа воспринимается куда сильнее, чем воспринималась бы самая лихая и изобретательная событийная развязка.

Центральным и системообразующим текстом книги можно, бесспорно, считать роман «Евпатий». Знакомясь с ним, я задал себе вопрос: как отличить подлинную современную литературу от литературы сиюминутной, чтива. На первый взгляд, казалось бы, просто. Но это только на первый взгляд. Часто за внешней увлекательностью, за намеренной читабельностью кроется очень значимый роман, а за заведомой серьезностью обыкновенное начетничество. Роман «Евпатий» – это настоящая современная проза, где полное отсутствие намеренной конъюнктуры и местами почти постмодернистская изощренность не мешают чтению.

На первый взгляд сюжетная канва проста: надоедливый автор терзает редактора своей книгой. Редактор по врожденной уступчивости начинает эту книгу читать и поначалу ужасается ее сложному эстетическому тону, нечитабельности и перспективной неиздаваемости, но потом втягивается. Текст рукописи приведен в книге целиком и перемежается бытовыми зарисовками из жизни читающего его редактора. Книга посвящена событиям времен татаро-монгольского ига. Постепенно из обычной редакторской байки вырастает подлинная драма, драма о России, о русских бедах и той силе, которая позволяет русским людям эти беды, в конце концов, превозмогать. Радует то, что вышеозначенный драматизм не выпячен. Он складывается из набора эстетик, из подтекстов, из томительной экзистенциальности русской глубинки, из степной русской древности, воспоминания о которой живут в наших генах, и важно не дать им стереться, не дать себе такую свободу, что выкорчевала бы национальные корни, заменяя их на синтетические общечеловеческие.

Венчают сборник повести и рассказы, выбранные для этого издания автором еще при жизни. Здесь есть и ранние вещи, и зрелые. Все отмечено высоким мастерством. Мне представляется важным рассказ «Микроба». Он наиболее житейский, людской и от этого еще более пронзителен. Мотив возвращения в покинутый когда-то дом высвечен у Курносенко по-новому, без пафоса, но ситуативно. И переплетается с «домой возврата нет» так искусно, как голоса контрапункта оплетают основную тему в добаховском многоголосии. И хоть ужас расколотой семьи сюжетно преодолеваем в крошечном по объему рассказе, читателю становится легче от причастности к описываемым переживаниям, и он верит в лучшее.

Виктор Астафьев в свое время сказал о Курносенко следующее. «Сперва как врач-хирург, затем – как литератор он понял очень простую, но многим и многим людям недоступную истину: прежде чем сделать операцию больному, надо самому почувствовать боль человеческую. А задача врача и вместе с ним литератора – помочь убавить боль и уменьшить страдания человека». Целиком соглашусь с классиком. Курносенко убавлял людскую боль. Убавил ли кто-нибудь его собственную?