Говорить о Джоне Донне сложно: таких людей и в былые времена было немного, а нынче и вовсе почти не делают. Или, во всяком случае, литературой они больше не занимаются. Но четыреста лет назад в Британии — да и в Европе — владение словом было столь же неотъемлемым признаком благородного человека, сколь и владение шпагой. Причем шпагой волей-неволей владели все, а вот слово не каждому давалось.

Но Джону Донну, кажется, было подвластно все: и его портреты, помещенные в книге, красноречиво об этом свидетельствуют. Юный кавалер, со шпагой в руке, добровольно принявший участие в морских экспедициях против испанцев (на портрете дата: «ANNO DNI. 1591» — Донну здесь 19 лет), неистовый любовник, ответственный и авторитетный служитель церкви, капеллан короля, читавший перед Его Величеством проповеди в Уайтхолле, настоятель лондонского собора св. Павла, автор остроумных на грани фола эротических стихов, проникнутых высочайшим религиозным экстазом сонетов и глубоких философских поэм, блестящий проповедник, написавший «свидетельствующий о его глубокой учености» труд «Псевдомученик», принесший ему степень Кембриджского университета… Да, это все Джон Донн, один из образованнейших людей своего времени и великолепный поэт… Вот только, как справедливо отмечает в статье «Другая оптика» исследователь творчества Донна А.Н. Горбунов, «поэт очень сложный, трудный для понимания, а подчас даже и темный. Его стихотворения невозможно уместить в рамки готовых определений; они словно нарочно дразнят читателей своей многозначностью, неожиданными виражами мысли, сочетанием трезвоаналитического суждения со всплесками страстей». А теперь попробуйте передать все эти качества в переводе.

К чести составителей антологии, впервые представляющей русскому читателю полное собрание светской и духовной поэзии Джона Донна, им это удалось. Большую часть стихотворений перевел Георгий Кружков, великолепный знаток английской поэзии XVII века (временами кажется, будто он уже переселился в ту эпоху или, по крайней мере, бывает там наездами и общается с авторами непосредственно); поэмы и духовные стихотворения даны в переводах Д. Щедровицкого. Ряд стихотворений представлен в переводах М. Бородицкой, А. Сергеева, В. Васильева и еще нескольких переводчиков, — все они искренне влюблены в английскую поэзию.

А без любви к Донну можно и не подступаться. Две главные темы, скрепляющие все его поэтическое творчество — а, пожалуй, и всю его жизнь — это любовь и смерть. Сегодня скажут — как банально! Но во времена Донна в плотской любви видели только грех, а смерть — смерть все время была рядом. Нравы и законы в милой сердцу наших западников Англии в ту пору мягкостью не отличались. Донн постиг это на своем опыте: брак по любви, заключенный вопреки воле отца невесты, стоил ему свободы, карьеры и материального благополучия (в заключении оказался не только Донн, но и венчавший молодых Сэмюэл Брук, и посаженный отец невесты Кристофер Брук). Как писал Исаак Уолтон в классическом «Жизнеописании доктора Джона Донна» (читатель найдет его в Дополнении к настоящему изданию), Донн «оказался на свободе, но положение его по-прежнему было тягостным… место на хорошей службе он потерял и был вынужден доказывать свои права и добиваться воссоединения с супругой путем долгой и утомительной тяжбы». В итоге «состояние мистера Донна было в значительной мере растрачено на многочисленные путешествия, книги и дорого давшийся ему опыт; у него не было никакой оплачиваемой работы, способной поддержать его и жену, которая отличалась необычайно обширной образованностью; благородные натуры, оба супруга привыкли оказывать благодеяния, но не быть их предметом…» Немудрено, что, перечисляя испытания и невзгоды, сопровождавшие Донна на пути к духовному сану, Уолтон сравнивает его с самим Блаженным Августином.

Джон Донн оставался, однако, именно Джоном Донном. Было бы неверно прочесть его жизнь и творчество как путь возвышения духа — взгляд, бытующий и ныне, и присущий и современникам поэта.

Все, однако, было не совсем так: титаны Возрождения, к числу которых, несомненно, относится и Джон Донн, не вписываются в простые схемы, и гедонизм, эротика, философия и теология присутствуют в творчестве Донна с самого начала до самого конца. Проблему для исследователей представляет здесь тот факт, что сам Донн относился к своим стихам довольно-таки пренебрежительно и перед смертью просил их уничтожить. Их собирали уже потом — и датировки многих произведений до сих пор предмет дискуссии. Достоверно, однако, что в последние десять лет жизни Донн отошел от поэзии. Тем не менее, с юности и до самой смерти его волновал примерно один и тот же круг проблем, а потому между шутливо-эротической «Блохой», открывающей эту книгу, до венчающего ее «Гимна Богу, моему Богу, написанного во время болезни», который Донн сочинил за неделю до кончины, и «Книгой молитв и благочестивых размышлений», которую современник называл «священной картиной духовных восторгов и прозрений», куда больше общего, чем можно было бы предполагать.

Это общее — в искусстве видения мира, в искренней убежденности в его познаваемости. И пусть мир этот — прах и тлен, а человек в нем — песчинка, остается вера, способная привести человека на небеса.