Американская писательница Энн Пэтчетт — одна из 100 самых влиятельных персон в мире по версии журнала TIME. Ее книги переведены более чем на 30 языков, в том числе теперь и на русский. Только что из печати вышел роман «Свои и чужие».

Однажды, придя домой после школы, она увидела в кухне незнакомого мальчика.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Энн.

— Сэндвич делаю, не видишь? — ответил мальчик, закрывая холодильник.

— В смысле, откуда ты вообще взялся? Это мой дом.

— Ошибаешься. Мой. Так что, давай-ка, проваливай.

Так будущая американская писательница Энн Пэтчетт познакомилась со своим сводным братом. После развода родителей и повторного маминого замужества они переехали в дом отчима в Нэшвилле, штат Теннесси. Девочка знала, что у нового папы тоже есть другая семья, свои дети, но никого из них до сих пор не видела. Накануне приезда брата ее попросту забыли поставить в известность. И вот чужой мальчик стоит на кухне дома, который ты уже некоторое время называешь своим, и с набитым ртом говорит тебе гадости.

Сперва Пэтчетт привыкнет к тому, что теперь у нее есть новые родственники, изначально ни разу ей не родные. Потом она полюбит каждого из них, и в первую очередь — этого мальчишку и его отца, самой теплой сестринской и дочерней любовью. А со временем и вовсе будто бы забудет, что два отца — это, вообще говоря, нонсенс. У нее же их два, первый и второй, и ничего тут не попишешь. Разве только — напишешь.

И однажды вопрос о том, чтобы рассказать их общую историю, встанет перед ней невидимой стеной, преградой, которую будет необходимо преодолеть: дальше может быть только этот роман, и пока книга не закончена, она не станет даже обдумывать другие идеи.

«Крестины приняли странный оборот, когда Альберт Казинс явился на торжество с бутылкой джина». Крепкие спиртные напитки играют в «Своих и чужих» роль своеобразных сюжетных катализаторов. Если в жизни случайные интеллигентные попойки чаще всего заканчиваются тягучими моментами неловкости и стыда, то в романе Пэтчетт безобидные на первый взгляд возлияния дважды приводят к роковым последствиям.

Все начинается с джина: бутылка появляется на празднике в честь малышки Френни, родившейся в благополучной католической семье, и фактически становится причиной скорого развода ее родителей. Двадцать шесть лет спустя повзрослевшая героиня, бросившая юридическую школу и подрабатывающая в чикагском баре, где сутки напролет в магнитоле играет одна и та же кассета, наливает виски своему любимому писателю, который, по его собственным словам, приехал в город исключительно чтобы выпить.

Они влюбляются друг в друга. Френни рассказывает ему о прошлом. Стареющий беллетрист понимает, что держит в руках алмаз. Если он напишет про это, книга вернет ему былую славу. Девушка, в свою очередь, осознает, что не сможет противостоять неизбежному.

Энн Пэтчетт знала, что выпуская эту книгу, идет на определенный риск: даже при поверхностном знакомстве с ее биографией нетрудно заметить множество перекличек романных событий с реальными фактами из жизни писательницы и ее родни. «Ничего этого не было, но все это — правда», — скажет ей мать, дочитав роман до конца. Риск оправдает себя с лихвой.

«Свои и чужие» — дополненная художественным вымыслом история двух семей, в которых взрослела Энн Пэтчетт. Книга об условности, а то и вовсе отсутствии навязанных границ: кто здесь свои и кто чужие, с одной стороны, не столь очевидно, а с другой — не так уж важно. Реальные персонажи, вымышленные родственники — все они, в конечном счете, члены одного стихийно образовавшегося содружества.