Видеть лес во всей его целостности – как единый суперорганизм – стремится научить нас немецкий лесник и лесовод Петер Вольлебен. Нет, «лесовод» здесь слово не совсем подходящее. Лесовод относится к лесу, как огородник – к своему огороду, как к совокупности растений, предназначенных на съедение. Так и тянет написать «на убой» – и сам Вольлебен начинает книгу со слегка шокирующего признания: «Когда я начинал свой профессиональный путь лесника, я знал о тайной жизни деревьев примерно столько же, сколько мясник о чувствах животных». Он возвращается к этому сравнению и позже: «параллели со шницелями и свиньями вполне допустимы. Мы используем живые организмы, которых убивают для наших целей, и нечего приукрашивать».

От этого как-то неуютно. Не удивительно – люди привыкли видеть в растениях только будущую пищу, будущий материал или топливо, нечто неодушевленное. Но вот, оказывается, они и что-то чувствуют, и самыми разными способами реагируют на происходящее. И это не личное мнение автора: ученые всерьез начинают говорить о когнитивных способностях растений, выяснившихся в ходе экспериментов. (Между прочим, замечает Вольлебен, есть немало живых организмов, у которых сигналы в нервной системе распространяются примерно с той же скоростью, что и в растениях.) Проще говоря, растения по-своему способны анализировать и интерпретировать окружающий мир и в соответствии с полученными данными строить свое поведение. Разумеется, уйти они никуда не могут – но могут подвинуться, изогнуться, изменить стратегию размножения, препятствовать или, напротив, способствовать появлению рядом с собой других живых организмов. Иными словами, каждое растение стремится оптимальным образом изменить вокруг себя окружающую среду, и чем растений больше, тем легче это удается, особенно если это растения дружественных видов. Они и составляют лес. Понятно, что не все растения одинаково хорошо уживаются друг с другом, поэтому все леса разные, и разнообразие это определяется не только климатическими условиями. Кстати, именно поэтому оказываются неудачными попытки посадок лесов из пород, распространенных на других континентах или даже в удаленных регионах, – на новом месте, несмотря на все усилия человека, они чаще всего оказываются в положении гонимых мигрантов.

Итак, любой естественный лес работает как единый суперорганизм, в котором важнейшие функции выполняют не только сами деревья, но и другие растения, животные и грибы. Грибы – а именно нити грибницы – образуют каналы, с помощью которых деревья могут обмениваться информацией. С точки зрения Вольлебена, такой лес обладает памятью, чувствами, а деревья в нем способны к коллективным действиям – примеров тому он приводит немало.

Почему мы всего этого почти не замечаем? Да потому что жизнь растений протекает совсем в ином темпе, деревья чрезвычайно медленны, хотя сам лес в определенных ситуациях очень динамичен – взять хотя бы зарастание гарей и вырубок. Средняя продолжительность жизни дерева в естественных условиях обычно в 4–5 раз дольше человеческой, что уж говорить о долгоживущих видах, таких, как дубы и некоторые сосны. Исключение составляют березы, осины, ивы и другие так называемые пионерные виды, что первыми заселяют нарушенные участки леса. Они растут очень быстро, и век их так же короток, как человеческий.

Однако нетронутых человеком девственных лесов в Европе практически не осталось (последний сравнительно крупный массив сохранился только на Северном Урале). Связано это не только с индустриализацией и урбанизацией последних десятилетий – главным врагом леса многие столетия было традиционное сельское хозяйство. Именно оно радикально изменило облик Западной Европы, постепенно уничтожив любимые Вольлебеном буковые леса. Потом пришли лесопромышленники, предпочитавшие быстрее достигавшие зрелости и более удобные в обработке хвойные породы – их можно было рубить и сажать, рубить и сажать… О способности такого леса сопротивляться вредителям и пожарам думали в последнюю очередь. Конечно, издревле существовали заповедники, но они предназначались прежде всего для охоты, и предпочтение в них отдавалось удобным для охоты животным – например, кабанам и оленям, для леса не слишком полезным.

Конечно, все леса разные. В Восточной Европе, например, бук расти уже не может, здесь для него слишком холодно и сухо, а наше российское Нечерноземье изначально уже зона южной тайги, где по мере продвижения на север лиственные породы уступают место хвойным. Но в Германии, Франции, Польше, на юге Скандинавии вполне могли бы расти буковые леса из пятисотлетних гигантов, под пологом которых стоит вечный сумрак.

Итак, если деревья живые, обладающие памятью и чувствами организмы, способные к коллективным действиям, почему не признать за ними некоторые права? В самом деле, растения (Вольлебен говорит прежде всего о деревьях, но почему не травы и кустарники?) «имеют право полностью удовлетворять свои социальные потребности, расти в настоящем лесном климате с ненарушенными почвами и передавать свои знания последующим поколениям». Позиция эта уже нашла отражение в конституции Швейцарии, в которой записано, что «…в обращении с животными, растениями и другими организмами должно соблюдаться достоинство Творения». Возможно, в дальнейшем удастся преодолеть веками формировавшееся отношение к лесу как к бездушному складу сырья.

Купить бумажную книгу