Кажется, что знакомый голос звучит прямо с листа. Спектакли-монологи Евгения Гришковца вот уже двадцать лет привлекают к себе внимание. Мы заведомо знакомы с авторской манерой и, отчасти, содержанием. Однако его воспоминания, надо полагать, способны заинтересовать даже тех, кому до сих пор он был безразличен… Это большущая книга. Неровная, но не бесформенная. Какое-то время она разочаровывает, потом это проходит и даже сменяется восторгом. Читать фрагментарно можно, но не рекомендуется.

Повествование имеет несколько пиков: увлечение пантомимой, армия, несостоявшаяся эмиграция, организация собственного театра. «Процесс сознательных и последовательных воспоминаний»; прошлое как «рабочий материал», в пассиве которого Гришковец выделяет активную нитку, доминирующую тему, и делает вокруг нее обвязку текста. Опускает то, что напрямую с ней не связано. Театр является некоей обозначенной точкой притяжения. Почувствовать себя чужим в фальшивом мире соглашательства и аплодисментов (здесь надо учитывать, что в ряде случаев речь идет просто о чем-то неблизком автору и даже, как он сам замечает, о ревности), естественное отторжение и обратное влечение. Евгений Валерьевич сразу вносит в рассказ о театре личное: «Тогда я твердо решил не только поставить крест на театре, но и вовсе исключить его из своей жизни. Само слово мне стало противно. Оно напоминало мне теперь не столько о фальши, но <…> и моем собственно позоре, постыдной и пошлой серости, которой я так глупо поддался». Утверждает, что принимает на веру то, чего не понимает. Но если понимает, скорее всего, он будет критиковать и отрицать. Обязательная самоирония, тогда как юмор растворен в общем потоке и не акцентирован. Эта книга, наверное, призвана дать ответ, кем Евгений Гришковец является прежде всего в собственном понимании.

Текст раскрывает свои достоинства неторопливо, и со сколько-нибудь интересной метафорой мы сталкиваемся впервые только на 37-й странице: «Доска та была на несколько слоев заклеена бумажками, приглашающими на разные мероприятия, лекции и вечера <…>. Доска на стене была похожа на чешуйчатый бок сушеной рыбы. Она топорщилась от бумажек». Сколько-нибудь стилистически сложное описание появляется на 144-й странице и относится к пантомиме в исполнении другого человека.

Книга о том, что раньше не удавалось рассказать. И сама техника изложения на протяжении романа меняется.

Армия, которая видимой связи с театром не имеет, тем не менее прописывается подробно, энергично, с четко осмысленными переходами настроений и ожиданий, яркими, жесткими контрастами. Постоянная угроза, которая висит на протяжении посвященных ей ста страниц, гальванизирует повествование. Следует отметить, что Гришковец и раньше пытался сформулировать ощущение ужаса этого периода, но сводил все к стертым, номинативным выражениям, подчеркивая пусть и грустное, но в его изложении смешное, избегая крайностей, потенциально шокирующих зрителя обстоятельств. Бунты и самоубийство (в одном из интервью автор признает, что даже в книге реальные события были им чуть изменены, потому что описать их в полном соответствии он не решился). Любимое дело становится проклятием, оборачиваясь бесконечным человеческим унижением, но не перестает быть любимым делом. Первый крупный замысел пантомимы приходит после тяжелой травмы (оторванный и пришитый назад палец), и Гришковец это очень четко осознает, проводит с ней параллель: «В финале человек со всеми любезно прощается и уходит, пряча за собой искореженную мертвую левую руку» (рука при этом просто показывала всем фигу). Детальная анатомия «собаки» и с чем ее приходится съесть.

Автор почти не расширяет повествование за счет объяснения контекста, подчеркнуто избегая дат и обязательно привязывая происходящее к чему-то важному в собственной жизни. Зарисовки крушения СССР, профиль постсоветского времени. Будни нового искусства, попытка эмиграции, организация собственного бизнеса. Судьба уличного артиста, которого в объединенном Берлине запросто могут ударить бутылкой по голове. И нового русского, владельца модного бара, к которому придет местный, «родной» авторитет. С определенного момента в тематике много криминала.

Книге, может быть, не хватает непосредственной радости, она осторожно перегружена рефлексией, а потому увлечение всегда вскоре оказывается приглушенным. Но, несмотря на насыщенные краски негатива, в ней просматривается жизнестроительная концепция.

«Первую страницу я написал 23 января 2016 года», – говорит Гришковец в одном из интервью. Но хотя Евгений Валерьевич там же утверждает, что созданный всего за два с небольшим года огромный «роман», а именно на таком определении своих мемуаров он настаивает, всячески подчеркивая разницу между документом и воспоминанием, «на уровне замысла, происхождения, исполнения» не должен «перемешиваться с другими видами искусства», к выходу книги из печати им подготовлен спектакль «Предисловие», посвященный ее воплощению.