В октябре 1993 ближайшее будущее России было совершенно неясным. Но многие интеллектуалы все же уповали на принципы демократии и свободного рынка, благодаря которым все само собой как-то наладится. В конечном счете, разве весь мир не идет по такому пути? На этом фоне суждения историка и философа Михаила Гефтера казались маргинальными. Гефтер, очень немолодой и тяжело больной, трагически воспринял события 4 октября 1993 года, мнение его звучало странным диссонансом в хоре голосов, одобрявших жесткие действия Ельцина. После этого Гефтер фактически отошел от общественной деятельности, и в 1995 году скончался. Однако именно в эти последние годы он вел долгие беседы с Глебом Павловским, стремясь точнее определить ключевые моменты русской и мировой истории. Павловский, позже получивший известность как близкий к кремлевской администрации политтехнолог и политический аналитик, тогда еще пребывал в ином качестве: как и Гефтер, он был диссидентом, активно выступавшим против советского режима, но диссидентом, отвергнутым самим диссидентским сообществом. С Гефтером он сблизился еще раньше, на рубеже 1980-х, взгляды их на происходящее в стране во многом совпадали – впрочем, Павловский честно принял на себя роль ученика, вопрошающего учителя, и в этой книге не выходит за ее пределы, оставляя свои реплики лишь в тех случаях, когда они нужны для понимания ответа.

Получился фактически монолог Гефтера о русской истории и об истории вообще. Право на такое высказывание безусловно – в 1950-е Гефтер принимал самое деятельное участие в работе над десятитомной «Всемирной историей», позже на протяжении нескольких лет возглавлял в Институте истории сектор методологии (тогда и предложил новое прочтения марксизма – за что и поплатился, лишившись возможности публиковаться).

Круг тем, затронутых в этих беседах, совершенно необъятен – от кроманьонцев и открытия смерти до отношения Пушкина к Николаю I, от «лермонтовского в Достоевском» до метафизики лагерей в СССР и нацистской Германии. Если просто опубликовать здесь оглавление книги, оно займет всю рецензию.

Главный сюжет все же очевиден – что же случилось с Россией в XX веке? Не удивительно, что разговор все время возвращается к проблеме личностей Ленина и Сталина. В интерпретации их Гефтер далеко уходит от избитых трактовок, коренящихся, между прочим, и в привычном представлении об объективности исторического процесса, в котором личные обстоятельства особой роли не играют. Между тем, замечает Гефтер, «Ленин сам обстоятельство. Громадное, сильное и очень стойкое обстоятельство русской истории». Это может показаться красивой фразой, но за ней стоит особое понимание истории, в революционные эпохи грозящей полностью овладеть человеком, вытеснив и заменив собой повседневность. Отсюда – проблема революционного поколения, для которого «история стала исчерпывающей проекцией существования», которое начинает видеть ее как нечто «всечеловеческое», которому растворение личности в историческом процессе видится как нечто естественное. Собственно, и сталинизм вырастает из этой проблемы – внутреннее чувство своего единения с историей парадоксальным образом делает историю безальтернативной. Становясь обстоятельством процесса, человек начинает и себя воспринимать в буквальном смысле творцом истории, ее сценаристом и постановщиком. Это в полной мере относится к Сталину, но также и ко многим обычным людям той эпохи. «Мы в 1930–1940-е годы каждодневно, каждочасно пребывали в истории, полные естественности своего в ней присутствия. Все, что происходило с нами и нами делалось, – все было в ней, ничего, кроме истории, не было», – считает Гефтер и видит в этом драму своего поколения, поколения ровесников революции. «Мы не распознали в сталинизме потери выбора. Выбор сделали за нас и до нас, а нам дoлжно было всей жизнью его оправдать, включиться, найдя свое место в рамках выбора, сделанного отцами. Но страшней всего, чего вам уже совсем не понять, – мы не видели в происходящем катастрофы». Эта безальтернативность и сформировала в итоге советских людей, тех, «кто идет к единой цели, отсекая всякого, кто пошел к другой», для кого наличие некой высшей цели чрезвычайно важно. А что будет, если высшая цель вдруг исчезнет? Гефтер произносит пророческую фразу: «Похоронив Цель, вы никогда не избавитесь от полевых командиров вместо цели». Русская история может существовать лишь до тех пор, пока она глобальна, русская революция и советский проект, с точки зрения Гефтера, есть попытка человека «пересоздать себя», история здесь естественным образом становится предпосылкой воображаемого будущего, утопии, скомпонованной из фрагментов марксизма, упований революционных демократов XIX века, крестьянских надежд на «черный передел» и мечтаний ученых прогрессистов.

Главное впечатление: мы продолжаем жить все в том же обществе, о котором говорит Гефтер. В большинстве своем мы все те же советские люди, вот только Цели больше нет. Зато полевые командиры уже два десятка лет – повседневность. А потому многие замечания Гефтера поразительно актуальны политически. «Любая привязка Крыма то к России, то к Украине ничем, кроме крови, не кончится». «Когда нация отождествила себя с государством, государство приобретает фашизоидность. Страшная вещь – все понятия обрачиваемы такой стороной. Возьми хоть понятие суверенитета – можно и суверенитет сделать фашизоидным, хоть сам по себе он этого не содержит». Актуальность эта надолго – Гефтер касается основополагающей проблемы: что есть история вообще? Каким образом будущее прорастает из прошлого и может ли у нашего прошлого быть будущее?