Наследниками Нобеля, как известно, не рождаются, ими становятся. В области литературы, где нет абсолютных критериев истины, а есть лишь выбор, случаются парадоксы, но наследников не обсуждают… хотя случается, что их забывают. Оставим на совести члена Шведской академии Петера Энглунда сравнение Модиано с Марселем Прустом (но не обойдем вниманием его безграмотность).

Патрик Модиано родился в 1945 году, начал публиковаться по знакомству в 1968, и с тех пор его новые книжки среднестатистически попадают на полки магазинов раз в два года. Последняя, Pour que tu ne te perdes pas dans le quartier («Чтобы ты не потерялся в квартале»), вышла накануне объявления решения Нобелевского комитета. Официальная формулировка за «искусство памяти, благодаря которому он смог раскрыть самые удивительные человеческие судьбы и описать мир человека времен оккупации». Различные издательства не теряли времени даром и быстренько выпустили ряд произведений, которые, впрочем, надо отдать им должное, они и раньше публиковали.

«Улица Темных Лавок», Гонкуровская премия 1978 года. Герои не живут в настоящем, в котором пребывают. «Я уже прожил свою жизнь, превратившись в призрака…» Герой, частный детектив, потерявший работу в закрывшемся агентстве, страдает амнезией. Его шеф, к которому он когда-то обратился за помощью, уходит на покой; ностальгия, связанная с расставанием с другом, вдруг трансформируется в поиски прошлого: теперь самое время заняться поисками самого себя. «…Наши жизни, не рассеиваются ли они в вечерних сумерках так же стремительно, как детская обида?» Самоидентификация? Тиражируемость предложенных решений поражает, и историку литературы потребуется проявить дисциплину, твердость и недюжинную ясность мысли, чтобы установить, является ли Модиано автором клише или же только их пользователем? Количество штампов, к которым можно привести бледные высказывания Модиано, смущает.

Герой примеряет на себя различные имена и различные обстоятельства. Он – как бы – так ничего и не вспоминает. Даже узнав имя своей жены и те события, что приводят его к потере памяти, он продолжит искать еще что-то – на улице Темных Лавок в Риме, где он когда-то проживал. Любопытной особенностью является то, что, уже обнаружив место и восстановив подробности трагедии, герой все же не может найти именно то шале, где они останавливались в последний раз, потому что подобных шале – множество.

В целом, традиционный роман-реконструкция. Сюжетное напряжение держится на путанице дат… В найденном прошлом ничто не блестит. «Перила уже не те, что сверкают медью в моих воспоминаниях». Сам мир изменился… Герои бегут с оккупированной территории по поддельным паспортам (1943 год) и становятся жертвами предательства. Мотив последнего, даже косвенно, автором не освещается. Предатели – просто плохие люди, которые выжили в войну и совсем недавно, накануне расследования, умерли, затушевывая следы случившегося в неясной акварели сумрака. Кем на самом деле является Ги, как-то грустно неинтересно. Сближение метафоры с семантикой, включенной в название романа, настолько беспомощно, что его можно заподозрить в намеренном, утонченном изыске.

Или, например, «Маленькое Чудо». Ранее роман публиковался в том же переводе, но под названием «Маленькая Бижу» (французское bijou многозначно, и в выбранном контексте – так называли героиню в детстве – означает скорее прелесть, чем чудо).

Героиня «Чуда» не разыскивает саму себя, а погружается в сумрачные воспоминания в результате случайной встречи, которая становится для нее шоковым открытием. Ее мать не умерла в Марокко, а продолжает «жить своей тайной жизнью после жизни». В романе относительно много срывов в сюр подсознательного: «голоса заглушал шум ветра в листве. Я представила себе, как от этого ветра хлопают двери и окна и в квартиру влетают охапки опавших листьев, ложась на паркет и на покрытые плюшем ступеньки. Плюш наверняка сгнил и превратился в мох, оконные стекла разбились. Сотни кошек бродят по комнатам. И черные собаки, как та, которую она потеряла в Булонском лесу». Роман соотнесен с военным временем («в ночь, когда я испугалась бомбежки и прибежала к матери в гостиную»), но либо мы ищем в тексте двойное дно подтекста, либо должны смириться с тем, что время как таковое, в его деталях и особенностях, не отражено.

«Вечерами, когда я возвращалась одна и подходила к улице Кусту, мне начинало казаться, будто я из настоящего попадаю куда-то, где время остановилось. И меня охватывал страх, что я не смогу больше пересечь эту границу…» «Ты здесь потому, что хотела в последний раз попробовать подняться по течению лет, чтобы разобраться». Все та же доминанта одной темы, которой автор следует со старательностью ремесленника, она определяет каждый сюжетный ход, каждое сравнение.

И неожиданно сильный финал, одна страничка закрепленных метафор.