Юрий Козлов – писатель с именем. Первые его повести обратили на себя внимание читательской аудитории еще в восьмидесятых. Уже тогда он взял тот философский тон, который привлекает любителей чтения фундаментального. Его слова постепенно окружают тебя, а потом забирают в свое вращение безвозвратно. «Враждебный портной» – роман, с одной стороны, типичный для Козлова, с другой – весьма необычный. Он словно вложил в него все свои соображения и представления о том, как прошлое, настоящее и будущее должны совмещаться в художественном тексте. При этом предположу, что он сознательно не заботился о том, много этих представлений будет читателю или мало. Он заставляет всех, кто соприкоснулся с его текстом, пережить максимальное напряжение, поскольку максимум впечатлений и является конечной авторской целью.
Козлов, может быть, как никто другой из его поколения умеет одушевить неодушевленное в вертикальной смысловой парадигме, на уровне эпизода-ощущения.
«– Я здесь, – вытянув руки по швам, доложил Каргин манекену, как солдат офицеру или библейский герой – ветхозаветному богу.
Манекен молчал, то ли собираясь с мыслями (никто не знал, насколько велик его словарный запас), то ли выдерживая необходимую – божественную? – паузу».
Но все эти вполне лексически и метафорически объемные конструкции не утяжеляют текст, поскольку в нем наличествуют блистательные легкие описания-рассказы, позволяющие оптимизировать горизонтальные биографии персонажей.
Сюжет устраивается на страницах сперва будто неповоротливо, развиваясь только вокруг фигуры главного героя Каргина, не впуская в себя ничего, кроме его ощущений, но постепенно разветвляется до исторического глобализма с большой долей мистических предсказаний.
Сам писатель признавался в интервью, что во многом внутренней константой его романа стало чувство приближающейся катастрофы, которое все мы так или иначе хоть раз в жизни испытываем.
Любопытно, что Каргин, несмотря на то, что автобиографичность персонажей в последнее время стала чуть ли не трендом и отличие этих автопортретов друг от друга лишь в том, сколь мастерски авторам удалось себя загримировать, персонаж из серии анти альтер эго. Это достигается тем, что он явственно раздвоен, и в этом отсутствии цельности теряет право на соприкасаемость с образом автора-рассказчика.
«Два Каргина – старый и новый – толкались локтями внутри его раздвоенного сознания. Две жизни, не смешиваясь, как водка и сухое мартини в бокале Джеймса Бонда, слились в одну».
Социальность в романе есть. Без нее русскому писателю никуда. Но у Козлова эта социальность не вычурная, не стремящаяся в итоге вскрыть картину современных нравов. В ней скорее попытка осознать векторы движения жизни, одним словом, исследовать то, как из социальных мелочей складывается та или иная биография. А общий фантасмагоричный тон помогает преодолеть излишнюю социологическую натуралистичность. То, что начинает происходить с Каргиным, как в его судьбу вплетаются фантастические персонажи-символы, что за всем этим стоит – тихое помешательство или право на нереальный взгляд на реальность, – читателю предстоит решать самому. Козлов иногда намеренно засыпает «снегом» аллюзий тропки между авторским замыслом и читательским пониманием, будто боится, что его «расколют» слишком легко. Иногда этот «снег» в структуре языка, а иногда в маскировке сюжетных ходов, в отказе от пресловутой угадываемости. Очевидно, что Козлов написал то, что хотел, а не то, что вышло в результате пресловутого жанрового синтеза. Для своего текста он не «враждебный портной», а портной очень даже дружеский. В этом тоже есть некое противостояние. «Враждебный портной» – это, на наш взгляд, обстоятельства, формирующие окружающий мир не таким, каким мы бы хотели его видеть.
«Но в СССР отсутствовал портной, знающий, как подправить хоть и изношенную, но изысканную одежду. Тот же, который был, кроил и шил простые и примитивные, как жизнь в бесклассовом обществе, изделия. Душа города отвергала их. Ленинград постепенно превращался в каменного оборванца, лучшее время которого осталось в прошлом. Точно так же отвергали изделия советского портного Каргин и миллионы других молодых людей, встречавших (за неимением – по причине возраста и ума) и провожавших друг друга по одежке. Они не хотели, чтобы их настоящее и будущее остались в прошлом».
А преодолеть эту враждебность, это фатальное уродство можно, по большому счету, или сном, или вымыслом. Сны мы видим все, а придумать книгу может только писатель. Отсюда роман не ограничивается реализмом, даже метафизическим. От ранней тоски Каргина по своему неподобающему внешнему виду, который легко преодолим модными шмотками, Козлов проводит нас к поздней катастрофичности того, что свое прошлое уже не переоденешь и надо искать желанный мир не вовне, а внутри, и кроить себя по таким лекалам, чтобы никто не смог испортить. Роман – это попытка такого шитья. Весь текст – антагонист своего названия, а все мелкие и средние сюжетные линии впадают в итоге в одну, чтобы надежда на обретение гармонии никогда не умирала.