Бориса Корнилова знают сегодня лишь знатоки поэзии и историки литературы. Звучит категорично, но это так – в современном культурном поле он блистательно отсутствует. Даже «Песня о встречном» («Нас утро встречает прохладой…»), звучавшая некогда отовсюду, подзабылась – да и никто почти не связывал ее с именем поэта, считалось – «слова народные». В книге рядом с «Песней…» совсем другие стихи: «По моей мясистой туше / гибель верная идет, / и грызет меня, и тут же /гниду желтую кладет». (Вошь. 1932)

Корнилов писал сильные, хотя порой и несколько корявые, словно корни вывороченного дерева, стихи. Любил. Выпивал. В марте 1937 был арестован, ему приписали «клевету на советскую действительность» и расстреляли в феврале 1938. Ему только что исполнилось 30 лет. В 1957 Корнилова реабилитировали. Если всерьез, то расстреляли его именно за стихи, и именно в стихах эксперт Николай Лесючевский (кстати, ровесник Корнилова, а позже – видный чин в Союзе писателей) изо всех сил выискивал крамолу.

В том же 1938 году был арестован отец Бориса Корнилова (скоро он умрет в тюрьме). А дальше советская власть попыталась сделать вид, будто никаких Корниловых никогда не было. По счастью, их помнили женщины, мать и жена врагов народа Таисия Михайловна, жена врага народа Людмила Борнштейн и бывшая жена врага народа Ольга Берггольц. Именно они сохранили память о поэте и добились его реабилитации. Что, впрочем, не вернуло его стихи в круг чтения – пришли иные времена. Корнилов остался в начале тридцатых, в своем времени, в яростной еще революционной романтике и киплинговском цивилизаторском пафосе – трагическом, ибо Корнилов цивилизовывал, окультуривал и ломал через колено самого себя и традиционный русский образ жизни. Он был из заволжских, керженецких крестьян – точнее, уже не совсем крестьян, родители его стали учителями, и жили они в городе Семенове. Но старая, крестьянская Россия была рядом, рукой подать – и эту, дорогую ему с детства Россию комсомолец Борис Корнилов желал перевернуть, вздыбить, вбросить в будущее. Отринуть свою «непонятную родину», где «на каждой лесной версте, / у любого кержачьего скита / Русь, распятая на кресте, / На старинном / на медном прибита»… «Замолчи! Нам про это не петь», – таким резким, ломающим ритм выкриком обрывается тягуче-плавное стихотворение «На Керженце».

В 20 лет хочется выбросить все старье, отбросить родительские наставления, жить своим умом и по-новому. Свободно – благо, свободу уже поднесли на блюдечке старшие товарищи и сказали: вот она, пользуйся, храни и защищай, только не отступай от наших заветов! Свобода во всем – в любви, в творчестве, в карьере – в какой-то момент поколению Бориса Корнилова открылись все пути. Вот только казалось им, что они пришли на готовое. Это было поколение тех, что пропустили Гражданскую – и они-то и были самыми страстными ее романтиками. И это они, двадцатилетние, вели в годы коллективизации еще одну войну на селе, в которой «ты ль меня, я ль тебя, молодой бандит». В отличие от участников настоящей Гражданской, которые знали, что почем, и никогда бы не написали: «И когда меня, играя шпорами, поведет поручик на расстрел…» Корнилова расстрелял не поручик, а безвестный чекист.

Стихи Бориса Корнилова занимают лишь половину этой книги. Остальное – свидетельства. Ключевое, погружающее в горячечную атмосферу эпохи – дневник Ольги Берггольц 1928–1930 годов. Яркий, очень интимный и, как ни странно, показывающий, что молодежь тогдашняя не так уж отличалась от нынешней (Ольге было 18 лет, когда она вышла замуж за Бориса). В нем – любовь, быт, политические страсти, проблемы с родителями, ревность и еще раз ревность… О, Бориса Корнилова было за что ревновать – он долгое время сохранял отношения с Татьяной Степениной, девушкой из своего родного города – и посвятил ей несколько стихотворений. В настоящей книге публикуется случайно сохранившееся письмо Бориса Корнилова к Татьяне. Нам не дано знать, сколько политической страсти, а сколько ревности бушевало в Ольге, когда она в 1930 году поддержала исключение Корнилова из Ленинградской ассоциации пролетарских писателей за «кулацкие настроения» – а ведь это сыграло против него в 1937…

Немалую часть книги занимает переписка матери Корнилова Таисии Михайловны и его второй жены, Людмилы Борнштейн. Это переписка двух женщин, потерявших мужей – и не имевших никаких достоверных сведений об их судьбе. Людмила (Люся – так она себя называла) – еще совсем молодая женщина, в год ареста мужа ей было всего 24 года. Из документов следует, что ее арест уже оформлялся, но студент Академии художеств Яков Басов нашел мужество вступиться за нее (он и стал ее вторым мужем). Именно она сохранила часть рукописей и черновиков Корнилова, и переписка в значительной мере посвящена реабилитации поэта и сохранению его творческого наследия. Здесь нужно было спешить, поскольку Людмила была смертельно больна (она скончалась в 1960 году). Кроме того, в книгу вошли переписка Людмилы Борнштейн с исследователем творчества Корнилова Михаилом Берновичем.

…Сегодня, по прошествии почти 80 лет, нам остались сильные стихи, пронизанные трагическим мироощущением человека, опоздавшего к своему времени. Одинокого и толком не услышанного. Человека, саму память о котором удалось сохранить почти чудом…