В этом году группа «Машина времени» празднует свой 50-летний юбилей. Андрею Макаревичу только 66, он организовал ее еще в школе.

Андрей Макаревич рассказал «Читаем вместе» о книгах, любимых писателях и поэтах, о своем нынешнем нежелании читать беллетристику и о страсти к путешествиям.

Детские книги и фильмы

Одна из первых книг, которая врезалась мне в память — «Чудо-дерево» Корнея Чуковского с прекрасными, еще дореволюционными иллюстрациями Владимира Конашевича. Конечно, мне, как всем детям, родители читали Маршака и Агнию Барто, причем Барто я в детстве не любил, а сейчас понимаю, что она чудесная. Была у меня еще такая красная книжечка — «Дядя Степа» Сергея Михалкова. И, конечно, «Буратино», но рисунки А.Каневского мне уже тогда страшно не нравились, хотя я еще не знал, что этот художник рисовал политические карикатуры в «Крокодиле». А текст, пересказ Алексея Толстого, я любил очень. Джанни Родари — все мы через это проходили. Потом бабушка подарила мне 12 томов Жюля Верна. Бабушка все дарила на вырост: шерстяные носки, кальсоны, и книги тоже. Но она просчиталась. Я уже до школы прочитал все 12 томов. Наверное, отсюда моя ужасная тяга к путешествиям. Причем я абсолютно не предполагал, что эти мечты когда-нибудь сбудутся. Но почти все они сбылись, вот что удивительно.

Большое впечатление на меня произвел фильм «Последний дюйм» по рассказу Джеймса Олдриджа, сам рассказ я не читал. Но уже тогда увлекся подводным миром, а в этой картине по тем временам очень хорошие подводные съемки, и вообще это отличное кино. Режиссер Теодор Вульфович снял прекрасный, драматично и здорово сделанный фильм. В нем, по-моему, Михаил Глузский сыграл свою первую роль в кино. Музыка Моисея Вайнберга — фантастическая. Вульфович был большой пижон. Ему этот фильм снять позволили, а следующую его комедию про Вторую мировую войну сделать уже не дали. Американцам можно было посмеяться над собой в любой ситуации, а у нас существовало табу на юмор о войне.

 

Код поколения моих родителей

В школе я зачитывался культовыми книгами «12 стульев» Ильфа и Петрова и «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека. Последний нравился мне в меньшей степени. Ильф и Петров были мне ближе. Но надо сказать, что для моих родителей это две кодовые книги, с помощью которых это поколение узнавало своих. Потом случился невероятный бум научной фантастики – и советской, и зарубежной одновременно. Мне купили библиотечку зарубежной фантастики. Это были такие серые и красные книжечки с Луной на обложке – там собраны самые лучшие авторы: Саймак, Брэдбери, Азимов, Лем. Тогда же я прочел «Трудно быть богом» Стругацких. Мощнейшее впечатление произвела на меня эта книга, оно и осталось, надо сказать, до сих пор. Были наши интересные авторы – Север Гансовский, кто сейчас его вспомнит? А у него есть чудесные книжки, интересно было бы сейчас их перелистать.

 

Школа и учителя

Очередным этапом стала книга «Мастер и Маргарита», тогда еще полузапрещенная, давали ее на один день, читать приходилось ночью. Благо у меня появился товарищ, который приносил мне книги. Вручая, инструктировал: в метро не доставать, вернуть — вовремя. Это класс 6-й был. С 7-го класса стали уже появляться в моей жизни такие авторы, как Владимир Набоков, Юз Алешковский. Никогда не предполагал, что с Алешковским когда-нибудь подружусь и даже буду оформлять его собрание сочинений. Но вот так все складывается и сбывается. У нас в школе был великий учитель литературы Давид Яковлевич Райхин, достаточно опальный. Его спасало только то, что он уже был народным учителем, автором учебника. Он себе позволял делать то, что считал нужным.

Тем не менее существовала обязательная программа — Толстой, Гоголь, Куприн, все как положено. Полюбить это, изучая в школе, невозможно в принципе. Я не постыжусь и скажу, что не читал «Воскресение», «Анну Каренину», и что-то сейчас уже не хочу браться. Так вышло. Мне «Войны и мира» хватило. Гоголя могу перечитывать с удовольствием. Чехова тоже. Достоевского начитался, больше не хочу. Но есть какие-то предметы ненависти, как Некрасов, например. Его гражданский пафос мне не близок.

С поэзией у нас в школе все было очень серьезно. Давид Яковлевич считал, что если будущий студент не знает наизусть 100 стихотворений из школьной программы, то он дебил. Он заставлял нас учить стихи, и это было очень не зря. Он нам и Северянина, и Брюсова, и акмеистов читал. Все это было очень интересно.

 

Беллетристика и нон-фикшен

В какой-то момент в среднем возрасте вдруг приходит ощущение, что из художественной литературы ты уже прочитал все, что тебе нужно. Открываешь книгу, начинаешь читать — в основном это в дороге происходит, потому что больше некогда. Но, слава богу, дороги в моей жизни случаются часто. И вот читаешь, а потом не дочитал и отложил. А через неделю ты понимаешь, что тебе к этой книге уже не хочется возвращаться. А раз не дочитываешь, то зачем она будет стоять у тебя на полке? После какого-то перерыва я вновь стал читать современную прозу – Михаил Шишкин, Евгений Водолазкин и «Дни Савелия» Григория Служителя произвели большое впечатление. У Гузели Яхиной вторая книга, «Дети мои», мне меньше понравилась, чем первая («Зулейха открывает глаза»), но пишет она все равно замечательно. Иностранную литературу я знаю меньше, потому что не могу отделаться от ощущения, что читаю переводчика. Не то что переводы плохие, но литература – это «музЫка слов», я слушаю «музЫку слов» переводчика, какой бы он хороший ни был. Великолепно у нас был переведен Курт Воннегут, просто фантастически. Одна американская критикесса сказала, когда я начал его расхваливать: «Вы знаете, в оригинале он сильно проигрывает». Из иностранных авторов произвел очень сильное впечатление Джоннатан Литтелл. Я читаю сейчас книгу Франса де Вааля «Достаточно ли мы умны, чтобы судить о языке животных» — это настолько интересно, что никакой беллетрист автора этой книги не перепрыгнет.

 

Стихи и книги

Первые мои стихи, слава богу, никто не помнит, кроме меня, я пишу лет с пятнадцати. А в 19 лет я уже написал песню «Битва с дураками». А проза в более старшем возрасте как-то пошла – не знаю, откуда взялась такая потребность. Я достаточно хорошо владею маленькой формой – рассказ, эссе. А написать какую-то большую вещь, которая требует осмысления, плана, я не могу, у меня так далеко мозги не работают. Это как написать симфонию. Издавали мои сборники песен. Но я считаю, что все-таки слова песен – это не стихи. Их надо воспринимать всегда в сцепке с музыкой. Читать их так же плохо, как из стихов делать песни, получается чудовищно. Вышло много книг Владимира Высоцкого, но и их тяжело читать. Потому что я сразу слышу его голос. С другой стороны, когда слова лишены его интонации и музыки, сразу бросаются в глаза огрехи стихов. А все вместе это блестяще и вообще совсем другая история. У меня выходила книжка в издательстве «Corpus», где я все от руки нарисовал и написал. Первый том – просто стихи, не песни, а второй – песни с нотами, садись к пианино и пой. Получился такой коллекционный сборник стихов и песен. Но она была дорогая, и, по-моему, почти весь тираж ее уже распродали.

«Вначале был звук» — это мое исследование, и мне за него не стыдно. Звуковую версию книги мы сделали в сотрудничестве с Гостелерадиофондом и агентством «Аудитория», включив в нее отрывки из популярных в разное время радиопередач, композиций, радиоспектаклей и мелодий. По-моему, там действительно есть кое-какие открытия. До сих пор материалы Гостелерадиофонда не использовали в создании мемуарных фонограммных произведений, а тут все получилось.

 

Дружба с писателями

Я общаюсь и дружу с Мишей Веллером. С Василием Павловичем Аксеновым у нас были замечательные теплые отношения. С Юзом Алешковским я дружу, но он живет на другой стороне планеты. С Игорем Губерманом мы несколько раз виделись. С Димой Быковым общаться трудно, потому что он так же носится, как и я. Это такой разговор за рюмочкой на две минуты. Покойный Миша Генделев — совершенно гениальный замечательный поэт. Саша Кабанов – великий поэт. Я считаю, что сегодня это лучший поэт, который пишет на русском языке. Я много усилий предпринял, чтобы издали его книгу, иллюстрации сам сделал, и что-то пока ничего не получается. У нас вообще поэзию издавать не любят, потому что это не коммерческая история. Книги вообще, и особенно поэзию, очень трудно иллюстрировать. Мне кажется, что я там нашел какое-то графическое состояние, это не просто иллюстрации к происходящему в стихах. Вот кого надо изучать в школе. Он невероятно владеет языком и мыслью, получил кучу наград и премий – и российских, и украинских, так что этим он вполне обласкан. Просто я хочу, чтобы его больше печатали и больше у нас знали.

 

В своем коконе

Советская власть объединяла писателей в дома творчества, в писательские союзы. Мне кажется, это довольно порочная идея. Вступление в союз было такой ступенькой к тому, чтобы ты мог издаться. Если ты не член писательского союза, то кто с тобой вообще будет разговаривать? Ты тунеядец, как Бродский, вот и все. Будешь сидеть в тюрьме или поедешь в ссылку. Мы, когда писали свои песни, не боролись с советской властью. Хотя Артемий Троицкий и называет нас борцами с режимом, но такой цели у нас не было. Мы просто писали песни, делали свое дело. Помните анекдот советских времен? «Рабинович, вы против советской власти?» «Я против советской власти? Да на хрен она мне сдалась!» Вот такое отношение у нас и было. Мы, по счастью, жили в своем коконе. За границу нас, конечно, не выпускали. А кого тогда выпускали? Впервые в 1987 году мы выехали сначала в Болгарию, в Польшу, а потом сразу в Японию. Там был бешеный фестиваль со звездами первой величины. А потом уже мы поехали повсюду. Я сейчас пришел к выводу, что русская рок-музыка, будучи закована в русском языке, мало кому в мире интересна. Музыкально она вторична, вполне интернациональна. В ней нет таких ярких красок, как в латинской или в грузинской музыке, которая может стать популярной на время — как новая игрушка. А русская – такая же музыка, как у всех, но на каком-то тарабарском, трудно выговариваемом немузыкальном наречии. Родной язык рока — английский, а на венгерском, на иврите, на польском, на русском он звучит ужасно. На немецком – это вообще катастрофа. Но где в мире знают какую-то группу на немецком? Рамштайн популярен, но он поет по-английски.

 

50-летие «Машины времени»

Мы недавно вернулись с гастролей по Прибалтике. Принимали нас прекрасно, как много лет назад, когда мы попали впервые в Таллин. Сейчас были во всех трех столицах прибалтийских государств и в Клайпеде. К 50-летию «Машины времени» выпустили альбом. Сейчас на CD он уже вышел. Но для истинных любителей нормального звука у нас в феврале состоится завершающий по этому туру концерт в «Крокусе», и к этому дню появится виниловый сборник из 5 дисков. Всего у «Машины времени» 600 песен. Мы отбирали песни для сборника вместе с Сашей Кутиковым.

Можно было просто взять первые номера из хит-парадов. Но нам захотелось вставить несколько песен, которые мы считаем удачными, а хитами они так и не стали. Но заслуживают того, чтобы быть в нашей антологии. Непременно доедем с гастролями до Грузии, куда нас очень зовут. На следующий год у нас намечены гастроли по Европе. Сложно с визами, но будем и в Америке, обязательно.

 

Фото предоставлено пресс-службой» Машины Времени»