Мы отмечаем 140 лет со дня рождения Александра Грина.

Алексей Варламов, автор биографии писателя в серии «ЖЗЛ» ответил на вопросы журнала «Читаем вместе» (август-сентябрь 2020 года)

1. Несчастная судьба Александра Грина, его трудный характер и романтический мир, который создал писатель — как это сочетается? Это стремление убежать в лучший и недостижимый мир?

Конечно сочетается. Одно порождает другое. У Грина действительно трудно складывались отношения с окружающим миром в силу разных причин, и поэтому он стремился не просто куда-то убежать, но создать свой мир. Продумать со всеми подробностями, деталями, характеристиками, особенностями.  И ему это замечательно  удалось. Он творец, созидатель, строитель  в самом глубоком и полном  смысле  слова.


2. Грина читатели поначалу приняли сдержанно — путали с однофамильцами, но в какой-то момент он стал суперпопулярен. С чем это связано?

При жизни он не был популярен никогда. Ни до революции, ни после. До революции считался чем-то экзотическим, иностранным, плюс его обвиняли в том, что он убил, будучи моряком, капитана  английского судна и украл его рукописи. После революции его проза, в том числе романы, стали более востребованными, но все равно Грин  уступал по степени известности   многим из современных писателей. Настоящая слава пришла к нему после смерти  в 1960-е годы, когда в каком-то смысле, эпоха его догнала, совпала с ним, хотя конечно это была только видимость совпадения.  Суперпопулярным  я бы его не назвал, но главное, он был мало прочитан и осмыслен. По большому счету, дальше «Алых парусов» и «Бегущей по волнам»,  в лучшем случае рассказов, «Крысолова», «Серого автомобиля», «Фанданго»,  пошли не очень многие его  читатели. Плюс он очень мало исследован. Научных работ, диссертаций, посвященных его творчеству, совсем немного.

3. Вы отмечаете в книге, что ни в одной из романтических повестей Грина нет революционного пролетариата, в отличие от фильма «Алые паруса». Сначала у писателя были романтические иллюзии, но потом последовало разочарование?

Никогда и никаких романтических, неромантических, любых иллюзий касательно революции у Грина не было. Он заплатил ей дань в начале века, когда, дезертировав из армии,  связался с эсерами, был арестован, осужден,  отсидел два года в тюрьме, после чего навсегда с революционерами порвал и очень жестко изображал в своей прозе, хотя бы в рассказе «Трагедия плоскогорья Суан» или в своей первой книге «Шапка-невидимка». И к своей чести в советское время никогда на былых заслугах и тюремных сроках не спекулировал. Но неприятие  общества и его законов, несогласие с ходом истории, с движением человечества, научными и техническими достижениями — вот это в  нем осталось, и скажем, неприязнь Грина к автомобилям и самолетам глубоко неслучайна.


4. Психопатология писателя, двойственность его натуры — Грин сознательно ставил эксперименты над сознанием, в том числе и собственным, на службу литературы?

Да, это было. Известны случаи, когда он поступал достаточно рискованно. Ни себя не берег, ни  окружающих. Плюс он же был колдун, гипнотизер. Осень сильный и одновременно очень хрупкий человек. Одинокий, колючий, обидчивый, нежный, грубый, романтичный, циничный. И все это отразилось в его сочинениях.


 5. Считается, что русская душа больше тяготеет к реализму, чем к романтизму. Популярен ли Грин в других странах, где тяга к романтизму больше, например, в Польше?

Не знаю. Я этим вопросом специально не занимался. Но по-моему, переводов и исследований там тоже немного.  Хотя  полякам он по идее-то  должен быть близок потому, что в нем польская кровь по отцу.  Причем не просто польская, его отец Стефан Гриневский был участником польского восстания, сосланным в Сибирь.  Но когда я предложил одному польскому издательству, которое перевело и успешно продавало мою биографию Булгакова, перевести биографию  Грина,  они отказались. Мне кажется, что как  ни парадоксально,  писатель, которого  при жизни  называли единственным «иностранцем в русской литературе», а после смерти обвиняли в космополитизме и на этом основании изымали из библиотек его книги, интересен и понятен только нам.


6. С чем был связан бешеный взлёт популярности Грина и огромные тиражи его книг и собрания сочинений в позднесоветское время?

Наверное, какой-то устремленностью в будущее, возможностью создавать, творить, преобразовывать действительность, и пафос 1960-х с их верой в  безграничные способности человека, полет, фантазия, мечта, каким-то удивительным образом совпали.  Но совпали по ошибке. Грин был неверно понят и истолкован. Его романтизм понимался крайне упрощенно, плоско, однако было что-то такое в его прозе, что давало возможность подобного прочтения. Вообще как парадоксально, но лучше всего Грина расшифровали как раз те самые  борцы с космополитизмом в конце 1940-х, которые разглядели  его «реакционную»  враждебность к реальному миру  лучше всего.  А потом это как-то ушло на второй план, заболталось, но может быть оно и  к лучшему.


7. Государственный соцреализм, воцарившийся в 30-е годы, вошёл в противоречие со взглядами Грина на литературу? В вашей книге отъезд на юг объясняется только личными причинами. Или все же было ещё и стремление убежать от господствующей идеологии? Если бы он пожил подальше, стал бы писать в русле соцреализма, что оставалось единственно возможным (кроме того, чтобы писать в стол) в то время?

Я думаю, что отъезд из Ленинграда в Феодосию не означал для Грина бегства от идеологии. Он был настолько внутренне от нее защищен, что она его нигде достать не могла.  Тут другое. Он вообще любил юг, море, солнце, и в этом смысле Крым был ему роднее, милее Питера. А писать в стиле соцреализма, нет, не  думаю. Он другой породы и природы человек. Ему  намекали в конце двадцатых — надо меняться, надо писать по-другому. Но это не про него. Правда, Александр Степанович написал  незадолго до смерти «Автобиографическую повесть», но никакого соцреализма там и близко  нет. Просто честное подведение итогов и попытка ответить самому себе на вопрос: почему в конце жизни он пришел к краху?


8. Сейчас «Алые паруса» стали не просто брендом (как питерский выпускной), но почти уже на грани штампа, на обертках конфет и тортов. Сам Грин ужаснулся бы этому или порадовался?

Думаю, тут нет вариантов ответа. Дух торгашества, коммерции был ему так же ненавистен, как и советская идеология. Но при этом все-таки  стоит заметить, что Александр Степанович очень любил деньги. Понятно, что их все любят и каждый  писатель мечтает подороже продать свои рукописи, однако  гриновское умение вышибать гонорары было совершенно  поразительное,  и  мне почему-то кажется, что если бы ему платили за использование бренда, если бы дали возможность зарегистрировать товарную марку, он бы от этого не отказался и совершил бы на эти деньги кругосветное путешествие,


9. Вы хотели в ЖЗЛовской книге о Грине развенчать мифы, связанные с советской идеологией? В частности, преданность Грина революционной идее? Принципиальная аполитичность Грина, на которой вы настаиваете – нечто противоположное тому, что в нем видела советская критика (Россельс, Вихров), в частности, Вихров трактовал «Блистающий мир» как социальный плакат. Для вас «Блистающий мир» — тоже не идеальное мироустройство, но революцией здесь даже не пахнет. Что хотел сказать этим Грин? Это была какая-то скрытая фронда?

Я думаю, что «Блистающий мир» — это символистский, ницшеанский роман, о войне общества (любого) и гениальных одиночек, которые ему противостоят. Грин вообще в моем понимании  был в какой-то момент своей жизни  социопатом, антигосударственником,  принципиальным, яростным, агрессивным индивидуалистом, ненавидящим любые человеческие коллективы, партии, группы, союзы и пр.  И в «Блистающим мире»  ненависть толпы к тем, кто от нее отличен, кто принадлежит к другому миру, очевидна. Но это не фронда, это — позиция. Она есть и в «Алых парусах», когда Ассоль с капитаном Греем покидает Каперну. Это очень точно понял Андрей Платонов, написавший в своей рецензии на сочинения Грина гениальную фразу: «Народ остался на берегу».   Другое дело, что  постепенно Грин  становился мягче. Уже в «Бегущей по волнам» он не осуждает, не клеймит своих  приземленных героинь, но — жалеет их. А в рассказе «Комендант порта» и вовсе приходит к милосердию и состраданию к обыкновенным людям.

10. Не ждала бы Грина в конце 30-х годов судьба Александра Довженко, которого Сталин принуждал романтические поэмы переделывать в революционно-патриотические агитки?

Не думаю. Он был не настолько крупной фигурой, чтобы Сталин обратил на него внимание. А кроме того, у него просто не получилось бы это. Грин принадлежит к тем писателям, которые находятся в полной зависимости от своего таланта (как Булгаков, например), а люди этого рода, даже если  хотели, не умели находить с властью общий язык.