Александр Архангельский: «Счастье – это не отсутствие испытаний, а выход из испытаний»

Юбилей
«Читаем вместе», май 2022

Интервью: Маргарита Кобеляцкая

Писателю, теледокументалисту, профессору Высшей школы экономики Александру Архангельскому сегодня исполняется 60 лет. Поздравляем Александра Николаевича и желаем долгих лет и новых книг!

Накануне юбилея мы встретились с Александром Архангельским в МДК, где прошла презентация его новой книги «Русский иероглиф. История жизни Инны Ли, рассказанная ею самой». Разговор начался с вопроса о… счастье.

— Александр Николаевич, давайте начнем с цикла «Счастливая жизнь», который издается «Редакцией Елены Шубиной». Недавно вышла третья книга этого цикла «Русские иероглиф». Как возник замысел и почему у цикла такое название, ведь жизнь ваших героев — и Теодора Шанина, и Жоржа Нива, и Инны Ли — далеко не безоблачна?
— Замысел формируется, когда появляется первый герой. В данном случае это был Теодор Шанин, и уж так сложилось, что он и принадлежит России, и не принадлежит ей. То же самое можно сказать и об Израиле, и Великобритании, где он тоже жил в разное время. Это человек, для которого город важнее, чем государство.
Понятие судьбы для Теодора — это не что-то отвлеченное, из мифологии, а конкретная сила, которая вела его через испытания, ставила на грань гибели, а затем уводила от этой грани. Когда он думал, что погиб, — на самом деле он спасался. А когда думал, что спасётся сестра, все было наоборот. Потому что чекисты отправили его с матерью из Вильно в ссылку — и это вроде бы был путь к погибели, но на самом деле через две недели пришли немцы, и та часть семьи, которая осталась в Вильно, погибла.
И стало ясно, что счастье – это не безоблачное небо, а лишь возможность быть таким, каким считаешь нужным ты.

Точная оптика
— Я понял, что через рассказ о такой судьбе можно рассказать о XX и XXI веке «домашним образом», через человеческую жизнь.
Есть биографии, которые расследуют жизнь человека. А есть биографии, которые создают легенду. Это не значит, что они врут. Но у каждого человека есть внутренний образ своей собственной биографии. И ты не разрушаешь этот образ, а, рассказывая об этом человеке, сквозь него смотришь на историю. Эта дистанция как раз и позволяет увидеть Россию так, как никогда не увидит человек изнутри или абсолютно извне.
— Это более точная оптика?
— Да, есть взгляд маркиза де Кюстина – это по большей части правда о России. Но это чужой взгляд. Есть взгляд любующийся – например, взгляд Аксакова. А есть взгляд и трезвый, и любящий одновременно. Это самое интересное. Так рассказывали о России Теодор Шанин, и Жорж Нива, и Инна Ли с ее невероятным сочетанием – она дочка сооснователя китайской компартии и Елизаветы Павловны Кишкиной. Ее двоюродный дядя Николай Михайлович Кишкин был последним исполняющим обязанности министра во Временном правительстве. Все, что только могло выпасть на ее долю, она пережила и не сломалась.
Счастливая ли эта жизнь? Ну, если говорить об аресте, то вряд ли можно назвать тюрьму счастьем. Или «перевоспитание» в деревне, или психические проблемы сестры, которая не всегда выдерживала этот напор обстоятельств. А с другой стороны, — да, это счастье, потому что Инна Ли выдержала. Да, потому что все-таки жизнь прожита так, как задумывалась, а не так, как складывалась.
— Есть у вас планы продолжать этот цикл?
— Я думаю, что цикл, как я его задумывал, закончен. Вышло уже три книжки, а в рукописях было пять, две не получились. Было еще два героя, разговоры все проговорены, но на каком-то этапе я понял, что не выходит. Всегда это очень неприятно.
Одно дело, когда у тебя не получается твой собственный роман – ну, обидно, ну больно. Но никому кроме себя ты ничего не обещал. А так — ты приходишь к пожилому человеку, отнимаешь у него время, а книга не выстраивается. Нет сочетания, без которого этот цикл был бы невозможен. Это должен быть интеллектуал, осмысляющий свой собственный опыт и опыт своего поколения, и это должен быть человек с авантюрным складом характера, потому что без приключений книга не получится. Где-то перевешивает одно, где-то другое, если этот перевес довольно серьезный, то книжка разваливается. Поэтому заранее ничего сказать не могу. Может быть, возникнут герои, которые еще раз заставят вернуться к тому же образу, но мне кажется, что надо искать других персонажей. А как искать – я пока не знаю. Это не такое простое дело. Ты должен не просто найти человека, не просто разговорить его, а почувствовать, что книга получается.
— Теодора уже нет с нами. А Жорж и Инна до сих пор связаны с Россией, вы общаетесь сейчас?
— С Жоржем мы списываемся, и с Инной я тоже разговаривал. Нива, разумеется, понимает, что не скоро он окажется в своей петербургской квартире. И что, может быть, та мечта, с которой он прожил жизнь, не состоялась.
— А Инна не хотела оставаться в СССР уже после перестройки, она же еще тогда вернулась в Китай?
— Да, она выбирала, кто она – китаянка или русская. Они еще в детстве пытались понять, кто они, дети смешанных браков, «китаруски». В конечном счете, она выбрала, что она китаянка. Хотя говорит она по-русски, как мы, и даже лучше.

Сюжеты нового времени
— Сейчас много русских уезжает из страны, это новая волна эмиграции?
— Не будем тешить себя иллюзиями. Вопрос об эмиграции закрыт. Эмиграция еще дает возможность продолжить свой путь в других обстоятельствах, а беженство предполагает, что человек начинает свой путь с нуля. Если с чем-то сравнивать, сейчас ситуация – как в конце гражданской войны.
Наверное, нам предстоит работа над ошибками. Дело скорее всего не в самой культуре как таковой, а в том, как мы с ней работали. Скажем, не в Пушкине, а в том, что мы вынесли из его наследия. У Пушкина можно же прочесть «Из Пиндемонти», а можно – «Клеветникам России». И то, и другое Пушкин. И можно прочесть это всё критическим умом, а можно — восторженно-политически. И нам предстоит довольно тяжелая проработка. Не для того, чтобы кому-то понравиться, мы никому не будем нравиться в ближайшие годы. Но для самих себя.
Будет тяжело, но жизнь продолжается, и мы должны как-то в этом выжить. Что касается книжек, то прямо скажем, у людей зачастую не будет денег на их покупку.
— А вам как писателю это время даёт сюжеты?
— Вопрос в том, сколько лет и сил мне отведет Господь Бог. Писать придется в стол. Скорее всего, ближайшие книжки придется печатать самому в интернете, если его не отключат. Бумага импортная. Поставки закрыты, небо закрыто. Как реалист я вижу, что будет минимально двойной скачок цен на книжки. Потянет ли такое наш читатель? Вряд ли. Хорошо, что люди привыкли читать с экрана. Правда, и экранов качественных уже не будет.

«Голод как фактор»
— Ваш документальный проект «Голод» вы успели закончить?
— Да, мы успели снять фильм. Успеваем смонтировать, но вот – что дальше?
А история эта в современном мире очень важна. Эта история про то, что советская власть поступилась принципами ради спасения людей. Неважно, по каким причинам. Попутно спасая саму себя, но и людей спасали тоже.
И американская благотворительная машина развернулась поверх идеологии к непризнанной никем советской власти. И английские квакеры, несмотря на религиозные гонения в России, пришли сюда в Бузулук помогать. И Фритьоф Нансен организовывал помощь (кстати, армянская община поставила ему памятник в Москве на Арбате).
Погибло от голода 5-5,5 миллионов человек. Американцы кормили каждый день 2,5 года 10,5 миллионов. Без их помощи жертв было бы намного больше.
Это был первый такой массовый голод в новейшей истории Европы. Он привел к массовому трупоедству и людоедству. Сохранились документы, когда деревенские сходы в СССР просят разрешения у властей официальным порядком поедать трупы.
Мы записали одну башкирскую сказительницу, которая рассказывает о детях, попавших в детский дом во время голода. Они бегут, потому что боятся, что их похоронят заживо. Есть татарский спектакль «Люди» по мотивам повести одного из местных классиков 1920-х годов. Миссии АРА Гувера в России нет ни одного памятника, англичанам тоже. Мы не сказали им даже спасибо.
Возвращаясь к вопросу о счастье. Счастье — это категория не отвлеченная, не отсутствие испытаний, а выход из испытаний. Кому-то не повезло, кто-то не выдержал.
Великий русский, ставший американским, социолог Питирим Сорокин отправился в 1921 году на полевое исследование в Поволжские губернии. Он не справился, вернулся меньше чем через месяц. Вопрос: счастлив ли он? В итоге он состоялся, ему «повезло», что в 1921 году его выслали из Советской России. Его выпустил Карахан, которого он хорошо знал. Потом спохватились, что выпустили врага, но было уже поздно. Его книга «Голод как фактор» содержит посвящение всем благородным людям земли, спасавшим русских от голода – американцам, англичанам, вплоть до Папы Римского. Ватикан в то время был бедной страной. Когда Папу Римского хоронили, с трудом собрали деньги на пышные похороны.
Ну а советская власть воспользовалась ситуацией с голодом, чтобы разгромить русскую православную церковь. При том, что Патриарх Московский Тихон (Белавин) обратился к религиозным людям, организовал православный Помгол. Был Помгол общественный, государственный Помгол во главе с Калининым и православный. Но православному Помголу не дали работать. Патриарх же сам предложил отдавать церковные ценности – кроме имеющих сакральное значение. То есть – берите драгоценные оклады икон, кресты, которые подарили прихожане, перстни. Оставьте только потиры, лжицы. Не все его поддерживали. Этим воспользовались, чтобы разгромить церковь, отобрали все ценности. И получили, что получили.
Вопрос о счастье. Можно ли оставаться счастливым, когда вокруг такой ужас? Наверное, в тот момент счастливым быть невозможно. Но жизнь не заканчивается в один момент. Она большая, в ней есть всплески и провалы. Мои герои – про всплески. Они помнят провалы, но ценят всплески. Я у них учусь, у меня плохо получается, но я стараюсь.

Удобного времени для церкви быть не может
— Ваш роман «Бюро проверки» — о поисках веры, об испытаниях. Какие времена для РПЦ более опасны – периоды гонений, как при советской власти, или период соглашательств, компромиссов, как сейчас?
— Если честно, то нет неопасных периодов. Церковь вообще существует в мире, который плохо с ней совмещается. Всегда опасность есть, но она меняется. И главная – когда мы говорим, что опасности больше нет. Как только мы произнесли эти слова, она наступает. Опасность не страшна, пока мы ее осознаем. Испытания выше меры тоже невыносимы. Потому что в этот момент надламывается что-то. Есть периоды новомученничества. Но есть и предательство, и уход миллионов людей из церкви.
У меня действие романа разворачивается в 1980-м году. И тогда была опасность – использовать церковь как более или менее уютную норку, в которой можно было спрятаться от скучной выгорающей реальности. В конце концов, мой герой ищет, как бы переложить ответственность на кого-то другого. Как бы спрятаться за старца, за невесту, за маму, за начальство. И если он не найдет возможности отвечать за себя сам, он и погибнет. Роман с открытым финалом. Поэтому времени удобного для церкви не может быть.
— Как и для самого человека?
— Человек — более мягкая структура. Он не может быть все время в испытаниях. Церковь – это большое коллективное тело. Кто-то подпер плечом, кто-то отвел плечо…

Педагогика сотрудничества
— Как сейчас разговаривать с детьми о происходящем?
— У совсем маленьких я бы просто спросил, что их тревожит, что не нравится. Ссоры в семье, разговоры о конфликтах? Тогда бы начал разговаривать о конкретных страхах. С подростками – я бы начал с того, что так бывает в истории, что общество раскалывается. И эта трещина проходит через семьи, через дружбы, и по возможности нужно попытаться сохранить друг друга — как минимум семейный круг. Дружба – более гибкая вещь. Можно и поменять друзей. А семью не поменяешь. Да, бывают моменты, когда становится невыносимо. Но, кажется, пока мы до этой стадии не дошли. Это когда один доносит на другого, уничтожает других. Тогда да, раскол. А пока это мнение, даже самое идиотское, надо применять правила переговоров. Сначала договаривайтесь о том, в чем вы согласны, и об этом уже не говорите. Потом вы договариваетесь, в чем вы никогда не согласитесь. И об это не говорите. Обсуждайте только срединное поле. Понятно, что это немножко неправда, но громокипение все равно ничего не даст.
А дальше я бы попросил их попробовать услышать мнение оппонента. У всех своя правда, и это тоже нужно понимать. Но это всё хорошо, когда есть открытый поток информации, когда присутствуют разные точки зрения. А когда вокруг вас однородное поле – любое, правильное или нет,- то очень трудно выстраивать дискуссию, учить спору и мирному, ненасильственному разводу.