Анна Тараторкина говорит, что главной удачей своей жизни считает рождение в такой удивительной семье.

И дело не в том, что дед – знаменитый советский писатель Георгий Марков, а отец – народный артист Георгий Тараторкин. Дело не в громких фамилиях. А в атмосфере, в которой проходило детство Анны и ее брата Филиппа, в том интеллектуальном и духовном багаже, который они получили.
Интервью: Марина Бойкова, «Читаем вместе», декабрь 2021

 

— Анна, среди ваших ближайших родственников – три известных писателя. Знакомство с их произведениями, наверное, началось с книг вашей бабушки по материнской линии Агнии Александровны Кузнецовой? 

— Знакомство началось с маминой прозы. Очень люблю ее ранние повести: «Отречение», «Чужой звонок», «Мяч» и другие. Чуть позже начала читать и бабушкины книги. Она писала для детей и подростков. Я очень люблю ее повесть «Ночевала тучка золотая…» и, конечно, книгу «Моя мадонна», в которой собран весь ее пушкинский цикл. Бабушка занималась пушкинской темой, особенно Натальей Гончаровой. Помню, когда я была в подростковом возрасте, на меня сильное впечатление произвела бабушкина детективная повесть «Чёртова дюжина», в которой главными героями были мои ровесники, 14-летние школьники. А с творчеством дедушки я познакомилась уже в юности, хотя совсем маленьким ребенком смотрела 8-серийный фильм «Строговы» по его одноименному роману. Это еще в советское время. Потом я, конечно, прочитала все его произведения и, честно говоря, очень удивилась. Запомнив дедушку (его не стало, когда мне было 8 лет) таким несуетным, таким погруженным в себя, я думала, что и книги он писал тяжелые, очень серьезные, что придется каждую страницу перечитывать не один раз, чтобы всё понять. А оказалось, что он для чтения легкий! Его книги читаются на одном дыхании,  сюжеты невероятно увлекают… Недавно, кстати, я перечитывала его роман «Сибирь». Там в содержании, естественно, есть большая привязка ко времени, когда роман писался, это 60-е-70-е годы, но несмотря на это книга читается с не меньшим интересом, чем самые закрученные современные детективы.

— Вы ведь сыграли Наталью Гончарову на сцене Российского академического молодежного театра, в котором служите. Трактовка образа совпадала с тем, как описывала жену Пушкина ваша бабушка? 

— Нет. Алексей Владимирович Бородин, наш художественный руководитель и режиссер спектакля, который назывался «Последние дни», видел Наталью Николаевну легкомысленной бабочкой, по вине которой разразилась трагедия, а она толком даже не поняла, что натворила. Играть это мне было безумно сложно, потому что я очень много знаю о ней из разных книг, мемуаров, из ее переписки прямо противоположного. К тому же у меня, можно сказать, в крови уважительное и даже восторженное к ней отношение, как к любимой женщине и музе великого поэта. Но я должна была подчиняться воле режиссера.

— Что у вас нового в театре? 

— Репетирую в «Игроке» Достоевского – Полину. В прошлом сезоне мы выпустили «Горе от ума», где Алексей Владимирович дал мне роль Натальи Дмитриевны, светской красавицы, хищницы и… дамы, скажем так,  себе на уме. Наш художественный руководитель вообще воспринимает меня очень интересно. В театре я играю те роли, которые не играю в кино, и наоборот. В кино – драматические, со слезами, с глубокими переживаниями. А в театре мне достаются такие… роскошные стервы. (Смеется.)

— А какие героини вам ближе? Кого играть интереснее? 

— Тут всё непросто. После окончания Щепкинского училища я остановила выбор на РАМТе, потому что здесь мне предлагалась перспектива конкретной работы. В остальных театрах говорили: ну, может, будут вводы какие-то, появится необходимость и тогда будем вас задействовать  – и всё в таком духе. То есть я понимала, что меня берут на всякий случай, про запас. А тут Бородин  предложил сразу две главных роли в акунинских детективах, написанных эксклюзивно для РАМТа. И только после премьеры вышла книга – «Инь и Ян». Это продолжение акунинской «фандориады». Главные герои: Инга (Инь) и ее двоюродный брат Ян. Они поляки, аристократы. В их семье бушуют нешуточные страсти — убийства, тайны, загадки. Естественно, появляется Фандорин. Есть «белая» и «черная» версии этой истории. И, соответственно, два спектакля. Изначальный сюжет один и тот же, как и герои.

— Очень необычно! 

— Да. «Белая» версия» – это такой классический детектив а-ля Агата Кристи. А «черная» – мистическая, восточная. В «белой» я играю, можно сказать, собирательный образ тургеневской девушки, в которой проявляется всё самое положительное – альтруизм, жертвенность и так далее. А в «черной» версии всё наоборот – моя Инь роковая женщина, знающая себе цену, невероятная манипуляторша, более того, убийца. И когда я только пришла в театр и начала играть в этих спектаклях, мне так нравилась «черная» властная и независимая Инь – которая интригует, стреляет из пистолета, дерется, исполняет танец с веером..! Я испытывала сильнейший драйв от этой роли. И так случилось, что я до сих пор играю эти спектакли, и с течением времени пришла к тому, что мне стала удивительно понятна и интересна именно «белая» версия, в которой изначально я почему-то чувствовала себя неорганично. Вот такие произошли изменения.

— Сегодня в театре еще можно встретить настоящее искусство, а вот в кино это стало редкостью. Согласны? Вы ведь не только театральная, но и киноактриса, поэтому можете сравнивать.

— Всем очевидно, что сегодня многое диктуют деньги, материальный фактор, увы, первичен. Поэтому на действительно важное элементарно не хватает времени. И очень много суеты. В съемочном процессе ее особенно много. А вообще очень люблю то время, когда можно было по-настоящему погрузиться в материал, и такое положение вещей было не исключением из правил, а нормой. Так, например, в начале 70-х снимался фильм «А зори здесь тихие…», в котором одну из ролей девушек-зенитчиц, Галю Четвертак, сыграла моя мама. А уж как достоверно и въедливо снимал Лев Кулиджанов «Преступление и наказание» с моим папой Георгием Тараторкиным в роли Раскольникова. Тогда все-таки во главу угла ставили, как бы пафосно это не звучало, цель заниматься творчеством, а не просто зарабатывать деньги. Сейчас же все акценты смещены. А вот театр еще держится, вы правы. Кроме нашего РАМТа, я очень люблю петербургский Малый драматический театр за то глубинное и подлинное, что Лев Абрамович Додин раскрывает в своих спектаклях. И то, как он годами репетирует, вызывает у меня восторг.

— Бытует расхожее мнение, что все актеры мужчины мечтают сыграть Гамлета. А актрисы? Кого вы хотели бы сыграть?

— Вы знаете, в современном мире так все перемешано. И, скажем, Гамлета у Юрия Бутусова в спектакле Театра имени Ленсовета играет девушка, а Офелию – молодой человек. И у меня такое решение не вызывает вопросов, когда это оправдано, когда я понимаю мысль, которую хочет донести до меня режиссер: что Гамлет — вне пола. И я как зритель действительно абстрагируюсь от того, мужчина он или женщина, когда смотрю талантливо сочиненный спектакль. Поэтому в театре сейчас важна не столько роль, сколько тема, раскрываемая автором. А  вот в кино я хотела бы сыграть что-то историческое, потому что практически все мои роли — это роли современных барышень. Меня манит и будоражит период начала двадцатого века, Первой мировой войны, мне интересен период блокады Ленинграда.  Мне очень интересны такие личности, как Ольга Берггольц или Александра Коллонтай. Последняя – та еще штучка! И удивительно, что до сих пор про нее ничего не сняли в кино, кроме единственного старого советского фильма. И Берггольц тоже удивительная, неоднозначная. Вообще очень хотелось бы погрузиться в ту эпоху, в те судьбы. И под «погружением» я подразумеваю, конечно, не прическу по моде тех лет или исторический костюм, а что-то гораздо более глубокое.

— И в чем интерес?

— Люди той эпохи жили совершенно другими категориями, понятиями, у них  были иные точки отчета. Нам сейчас это трудно даже представить. Я вот в пандемию прочитала потрясающий роман «Лебединая песнь» Ирины Владимировны Головкиной, внучки Римского-Корсакова. У него есть еще второе название – «Побежденные». И я до сих пор мысленно к этой огромной книге возвращаюсь. Я проглотила ее за три дня! Роман во многом автобиографичен. В нем – судьбы дворянских семей,  российских аристократов, которые прошли через жернова советской власти, через репрессии, и писательница рассказывает, что потом происходило с уцелевшими. А поскольку она писала про свой ближний круг, то это художественная литература, но на документальной основе. И это написано человеком из абсолютно другого мира! Читаешь и понимаешь, что уничтожена вселенная. Нет больше людей, которые бы так мыслили, так рассуждали, так чувствовали. Как много для них значили понятия чести, достоинства, благородства. Сейчас это просто слова, их даже перестали употреблять в обиходе. Потрясающая книга! И она, к счастью, не единственная. Например, вам знакомо такое имя – Тамара Петкевич?

— Стыдно признаться, но нет.

— Это тоже удивительная писательница с тяжелейшей судьбой, автор нескольких больших романов, полностью автобиографических. Один из них называется «Жизнь – сапожок непарный». Когда моя мама его прочитала (а роман о сталинских лагерях, в которых автор провела не один десяток лет),  заставила папу сопровождать ее в поездке в Ленинград. Она узнала телефон Тамары Владимировны, позвонила ей и сказала: «Я такая-то, стою под вашими окнами, и если вы не выйдете ко мне, я просто умру!» И встреча случилась. Мама потом рассказывала: «Я была поражена, насколько Тамара Владимировна не соответствовала тому образу, который рисовало мое воображение. Я понимала, что она человек невероятной внутренней силы, мощи, но что от нее, которая прожила труднейшую жизнь, будет исходить такой свет, такая теплота и любовь, представить не могла». И я тоже, когда читала «Жизнь – сапожок непарный», думала о том, что человеку просто невозможно остаться человеком, пережив хотя бы половину того, что выпало на долю Тамары Владимировны…

— Кстати, об эпохе, которая вас так привлекает. У вашего отца были замечательные чтецкие программы по поэзии Серебряного века… 

— Да. И уж не знаю, наследственное это или нет, но мне, как и папе, очень близка поэзия Серебряного века, и кто знает, возможно, удастся сочинить в театре поэтический вечер.

— Интересно, кто вам ближе из королев того времени – Ахматова или Цветаева? 

— К обеим как к поэтам очень нежно отношусь. Но с Мариной Ивановной, после того, как я изучила ее биографию, у меня сложные отношения. Вся история, связанная с ее младшей дочерью Ириной, это что-то страшно неправильное, как и другие моменты в ее жизни, которые понять и оправдать сложно. Я вот сейчас репетирую «Игрока», и там есть фраза Достоевского, точно не процитирую, но смысл такой: только русский человек может сочетать в себе совершенно противоположные и парадоксальные качества. Собственно это, я думаю, и создает тот роковой объем, о котором в «Братьях Карамазовых» говорит Иван: «Широк человек, по мне даже слишком широк, я бы сузил». Мне кажется, это во многом относится и к Цветаевой. А помимо Цветаевой и Ахматовой есть еще горячо мною любимая Юлия Друнина, Белла Ахмадулина, та же Ольга Берггольц…

— Что в детстве и юности было главным в формировании вашего характера, ваших вкусов, в том числе литературных, вашего мировоззрения?

— Вероятно, главной была та удивительная атмосфера, в которой мы с братом росли. И создавали ее не только мама с папой, но и бабушка с дедушкой, Георгий Мокеевич и Агния Александровна. А еще у меня была потрясающая няня — баба Тамара. И Галина Георгиевна Мурашова, папина школьная учительница литературы, ставшая совершенно родным человеком в нашей семье. Вернее, она папе не преподавала в школе, а вела у них какой-то пионерский кружок. Галина Георгиевна первая узнала, что папа решил поступать в ТЮЗ, в котором она была педагогом по работе со зрителями. Всё это — родные нам люди и атмосфера, которую они создавали — дало нам с Филиппом, моим старшим братом, мощнейшую инъекцию против всего не подлинного и не главного. Меня журналисты часто спрашивают: в театральном училище сокурсники вам, дочери знаменитых родителей, завидовали? А я такого вообще не помню, может, что-то и было, но я не замечала, потому что была другим занята, более важным.

— Знаю, вы самостоятельно готовились к поступлению в театральный вуз. Что читали на прослушивании? 

— У меня был огромный репертуар. Я читала новеллу Сомерсета Моэма «Записка», Чехова «Анну на шее», «В овраге», Булгакова «Мастера и Маргариту», Бунина «Легкое дыхание» и «Митину любовь» и еще много стихов и басен. И невероятно кайфовала от процесса – от выступления со своей чтецкой программой перед комиссией. Кайфовала до такой степени, что результат уже был как бы и не важен. (Смеется.) Хотя я, когда решила поступать, настолько была максималисткой, что ставила перед собой задачу: пройти вступительные туры во всех театральных училищах, чтобы доказать себе, что я имею право пробовать себя в профессии. Так и получилось.

— Ваша мама, Екатерина Георгиевна Маркова, давно оставила актерскую профессию и пишет книги. Что у нее сейчас в работе?

— Она что-то пишет, но пока держит в секрете. Я люблю все мамины произведения и совершеннейшая ее поклонница с самого детства. Мамины книги, на мой взгляд, очень кинематографичны. Но они, мне кажется,  для авторского кино, потому что, если говорить о ее повестях, в них жесткие реалии нашей жизни удивительным образом переплетаются с чем-то фантасмагорическим и даже мистическим. Всё это очень непросто воплотить на экране. Был фильм по ее книге «Чужой звонок» с Еленой Сафоновой в главной роли. Но лично у меня осталось впечатление, что книга глубже и содержательнее фильма. У мамы был замечательный цикл небольших эссе для журнала Story, и она даже выпустила книжку, в которой они  соединены, книжка называется «Маленький домик в большой политике». Там есть чудесные воспоминания о Пастернаке. Когда мама была ребенком и жила с родителями в писательском поселке Переделкино, они с подружкой часто встречали Бориса Леонидовича, идущего к Ольге Ивинской. И девчонки за его спиной всё время над ним смеялись, потому что у Пастернака постоянно цокали по асфальту ремешки от сандалий. Мама пишет: «Знала бы я тогда, что это тот самый Пастернак!». (Смеется.) И когда она это узнала, была потрясена. Кстати, ее самое любимое прозаическое произведение — «Доктор Живаго».

— Ваш брат тоже обратился к литературному труду? 

— Филипп написал книгу «Василий Блаженный» для серии ЖЗЛ. То, что он взялся за жизнеописание такого исторического персонажа, не удивительно, потому что мой брат историк, кандидат наук, доцент, декан факультета и директор архива в РГГУ. Одним словом, нагрузка у него серьезная. Но я просто мечтаю, что в один прекрасный день Филипп займется писательским трудом всерьез, причем начнет писать художественные произведения, а не научные и научно-популярные. Он потрясающе пишет!

— А вы о том же не подумываете? 

— Случается. (Смеется.) Но мне кажется, что тут нельзя действовать каким-то волевым усилием. Должна появиться потребность, невозможность не писать. Со мной такого пока не случилось.

Фото: Анна с мамой Екатериной Марковой и отцов Георгием Тараторкиным, семейный архив Анны Тараторкиной