Александр Балуев: Надеюсь, что вирус скоро пройдет, и мы поедем работать

Интервью: Марина Зельцер («Читаем вместе», май 2020 г.)

Фото: сцена из фильма «Жизнь и судьба»

 

Герои Александра Балуева совершенно не похожи друг на друга, хотя он практически везде играет без грима. Даже одетый в военную форму, а за его плечами маршал Жуков («Жуков»), полковник Крымов («Жизнь и судьба)», Градов («Московская сага»), Мищенко («В августе 44-го») и многие другие, он все равно остается абсолютно разным. За годы работы он соприкоснулся с огромным количеством литературы и драматургии самых разных жанров и времен. Но до сих пор считает отечественную и зарубежную классику лучшей основой и для фильма и для спектакля, переживая при этом из-за проблем с современной драматургией и сценарным делом.

 

 

— Саша, а на какой литературе вы воспитывались, что любили читать в детстве?

— Признаюсь, что книга не была моим лучшим другом в детстве. Отсутствие литературы, в том числе приключенческой я восполнял собственными похождениями во дворе. Конечно, летом на каникулах читал что-то из списка, выданного нам в школе, но более плотный контакт с книгой начался в Школе-студии МХАТ. Я понимал, что актерская профессия никак не связана с научным коммунизмом, который мы там очень подробно изучали, а вот с литературой, русской, зарубежной и советской, связана очень сильно. Но жизнь у нас тогда была бурная: компании, праздники, капустники, и я, как все, об экзамене вспоминал за два дня до него. Особенно сложно было подготовиться к зарубежной литературе — очень много книг. Берешь и через страничку листаешь то, с чем не успел ознакомиться в семестре. Надо же было знать хотя бы краткое содержание «Дон Кихота». Вообще студенчество было самым ярким пятном в жизни. Мне кажется, это лучший период у всех: и у инженеров, и у космонавтов, и у художников.

Я счастлив, что закончил именно этот институт и пообщался с замечательными педагогами, которых в большинстве уже, к сожалению, нет в живых. Эти люди просто делились с нами, студентами, своим опытом. Они все были большими личностями, и очень разными: и на сцене, и в жизни. Когда Павел Владимирович Масальский шел по проезду Художественного театра, сразу было видно, что идет артист. Сейчас мы все сливаемся с толпой, а Павел Владимирович себя «нес». У него всегда были накрахмаленные рубашки и галстук, как правило, «бабочка». Он не мог позволить себе прийти на занятия в свитере. А вот Грибов был совсем другим. Он всегда ходил со звездой Героя Социалистического Труда. Гордился этой своей звездой, и правильно делал, что гордился. Он был гениальный артист. Увы, мы еще студентами хоронили его.

 

— Есть автор, с которого все началось для вас?

— Мой педагог по сценречи, где нас учили правильно произносить звуки, предложил выбрать какой-нибудь рассказ для экзамена из Бунина. Я начал читать, выбрал один из «Темных аллей» и навсегда влюбился в этого писателя. К сожалению, почти не соприкоснулся с ним в профессии, только немного на сцене в спектакле моей театральной компании «Признание», там бунинская проза включена в драматургическую канву. В кино не получилось сыграть по Бунину.

 

— С какими писателями вас свели дипломные спектакли?

— Мне повезло, я играл Зилова в «Утиной охоте» Вампилова и в «Спешите делать добро» Рощина, это тоже очень хорошая драматургия. А Вампилов был, есть и будет одним самых мощных драматургов советского периода и одним из моих самых любимых. Поставить «Утиную охоту» предложил Радомысленский, ректор Школы-студии МХАТ. Он позвал меня на эту роль, не знаю почему, ему показалось, что я сумею это сыграть. Сейчас-то я понимаю, что ничего этого не мог играть и прожить в силу возраста, непонимания времени, героев, но представлял, фантазировал. С тех пор полюбил Вампилова, правда, больше, увы, его тоже не пришлось играть. Но с удовольствием перечитываю его, смотрю.

 

— А кино было в вашей юности?

— Конечно! Кино было нашим мальчишеским хобби. В кинотеатре «Октябрь» мы знали черный ход, где срывали крючок и пролезали, когда уже начинался сеанс. Человек пять-шесть рассредоточивались по залу. Например, «Таинственного монаха» я видел раз сто. Поскольку фильмы тогда шли подолгу, а такого уж большого выбора не было, несколько месяцев мы смотрели это волшебное кино. Для меня потрясением стала картина «Призрак замка Моррисвилль». Я даже помню, что впервые смотрел его в кинотеатре «Мир» на Цветном бульваре. Это страшилка, каких тогда было мало. Сила воздействия была такой, что я боялся проезжающих машин. Из наших фильмов обожал «Ко мне, Мухтар», и сейчас смотрю так же и думаю, что и буду смотреть с тем же чувством. А вот комедии не особо привечал, тогда меня привлекали более сложные драматургические темы (Улыбается).

— А фильмы о войне смотрели?

— Конечно, мы смотрели всё в «Октябре». А по телевизору тогда часто шел польский многосерийный фильм «Четыре танкиста и собака». Я до сих пор помню, как зовут героев. Захватывающий был сериал, его показывали на каникулах, так что нам было чем заняться. «Они сражались за родину» вышел уже позже и стал одним из моих любимых военных фильмов. «Белорусский вокзал» — сильное кино во всех смыслах этого слова. Если бы я его не видел, хотя еще и «Осень» смотрел, которая мне очень понравилась, может быть, к Смирнову не пошел бы сниматься. Недавно сыграл во «Французе» у него. Честный режиссер, хотя мне не все у него нравится.

— А когда для вас открылся театр?

— В театр я не ходил до девятого класса, но попав, сразу влюбился в него. В институтские времена посмотрел все спектакли Любимова. Я помню Высоцкого-Гамлета, и сам факт – я увидел живого Высоцкого, который отовсюду звучал с кассет, — был потрясением. Но самое сильное впечатление произвела на меня декорация Александра Боровского: занавес, а сзади подставляли стулья, которые с наружной стороны благодаря свету выглядели как кресла. Смехов садился, и стул приобретал очертания трона. Это было одно из театральных чудес. Вот такие находки были у Боровского. То, что тогда входило в тебя, остается с тобой навсегда. Вот в «Утиной охоте» во МХАТе я не помню Олега Николаевича Ефремова–Зилова, но прекрасно помню Алексея Петренко в роли официанта Димы. Со счетами и непроницаемым лицом. Это была замечательная придумка, и так прекрасно сыгранная, что у меня на всю жизнь осталось ярчайшее воспоминание.

— Я смотрела поэтический спектакль «Антимиры» и «Вишневый сад» Эфроса и, кстати, впервые тогда поняла, что Лопахин любит Раневскую…

— Я больше ничего с Высоцким не видел, а к пьесам Чехова я равнодушно относился и тогда и сейчас. Да, понимаю, что они зашифрованные и глубокие, но поразили меня его рассказы, включая ранние, с которыми я тогда познакомился. Рассказ «Спать хочется» тогда стал для меня просто откровением. В рассказах Чехов более точный, жестокий и откровенный, чем в пьесах. Та сила воздействия, которая на меня была оказана, каким-то образом сошлась в «Попрыгунье» театра «Ленком» через много-много лет, за что я благодарен Захарову, хотя, конечно, он ничего этого не знал. Но, видимо, где-то это считывается и приходит к актеру.

— Есть что-то, что хотелось бы сыграть?

— Нет. Актер с течением времени получает некий набор информации или, наоборот, опустошается как человек, и в какой-то момент самый неожиданный драматург может совпасть с твоим ощущением происходящего. Другое дело, что у меня очень большие претензии к сегодняшним драматургам, точнее, я их не вижу. Пусть они на меня обижаются, но сейчас для меня современной драматургии нет. Я себя никак не нахожу в этих набросках и зарисовках непонятно какой жизни. Может быть, они живут какой-то другой жизнью. Потому у нас и театр такой куцый. Если что-то и делают интересное, то на основе классики. Это хорошо, но современность стоит на месте.

— А в современной литературе вас что-то зацепило?

— Тот же Битов меня всегда трогает. Правда, он мэтр, царствие ему небесное. Но я считаю, что он владел языком как средством выражения мысли, а через нее чувств. Писатель – это богом данная профессия, даже не профессия, это суть человека. И с таким критерием я не могу подойти ни к одному современному писателю, поэтому и читаю их мало. От сценариев, которые предлагают, в основном тоже становится не по себе. Отсутствие, за редким исключением, хороших сценаристов — большая беда. То, что сегодня пишут, далеко от понимания кино, можно спокойно вставить в такой фильм рекламу чипсов, и даже не будешь переживать, что прервали. Раньше была целая плеяда сценаристов — больших литераторов.

— Кинематограф сводил вас с русской классикой, с Тургеневым дважды, и с Достоевским…

— Да, у меня был Тургенев — «Му-му» и «Две женщины» («Месяц в деревне»). Что-то я зачастил к этому писателю. Помню, в молодости смотрел замечательный спектакль Эфроса «Месяц в деревне» с Ольгой Яковлевой. Пожалуй, это была самая яркая встреча с Тургеневым в юности. А потом уже в моей жизни появился Грымов и затем Вера Глаголева.   Тургенев стал мне близок. А с Достоевским я встретился у Юрия Мороза, играл Свидригайлова в «Преступлении и наказании», и все. Может быть, я даже и не хотел большего. Мне читать и играть его довольно сложно. Он писатель нутряного надрыва, все герои у него самоуничижающиеся. Конечно, если мне предложат, я подумаю, потому что это все равно большая литература. Но сам не рвусь.

— К Толстому у вас другое отношение?

— Я с удовольствием Толстого читаю. Но не считаю, что его, как и Достоевского, надо экранизировать или ставить на сцене. Мне кажется, что это писатели, которые должны оставаться один на один с человеком читающим. Например, как актриса может сыграть Настасью Филипповну? Это же женщина – идеал, от которой не оторвать глаз было. Читая, каждый представляет свою Настасью Филипповну. На мой взгляд, таких писателей лучше читать.

— Можете сказать, Толстой для меня – это…

— наверное, «Севастопольские рассказы» и «Воскресенье». Очень уж много было использовано Толстого. К сожалению, классика обречена на тиражирование. А эти произведения не так много ставят.

— Вы сыграли огромное количество людей в форме, в том числе времен Великой Отечественной войны. Есть большая литература, посвященная этой войне. Кто для вас здесь в приоритете?

— Военная поэзия, Твардовский, Симонов, оказала на меня гораздо большее влияние, чем проза. Но я вообще не фанат военной темы. Если я сыграл много военных, это не значит, что я люблю автоматы и пулеметы. Даже в пионерском лагере не мог терпеть «Зарницу», была такая военно-патриотическая детская игра. Я это ненавидел всей своей сущностью и отбрыкивался от участия как мог, притворялся больным, находил дела. Я ненавидел срывать погоны, кого-то догонять, искать какие-то флаги. Но военная темя интересна тем, что в ней, если это хорошая литература, всегда есть драматургия — выбор между жизнью и смертью, честью и бесчестием, слабостью, трусостью и героизмом. Собственно, она вся на этом замешана, поэтому для меня как для актера эта тема является наиболее честной. К сожалению, история моей любимой Родины пронизана вся войной. Мы воюем либо впрямую, либо другими способами, но все равно в таких романтических столкновениях, что меня это каким-то образом касается и интересует.

Я читал «Блокадную книгу» Гранина, которая на меня произвела колоссальное впечатление по своей глубине и откровению, это такой страшный документ, что, в принципе, можно уже больше ничего о войне и не читать. У нас очень много хорошей военной литературы, но не могу сказать, что она меня воспитывала.

— Военный период свел вас с замечательной литературой Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» и прекрасным режиссером Сергеем Урсуляком…

— Конечно, Гроссман замечательный автор. Тандем талантливого режиссера с литературой такого масштаба родил такого уровня кино.

— Есть масштабная «Жизнь и судьба» и, например, камерная «Пять вечеров», уже не военная история, но в которой война красной линией проходит по судьбам героев, и это тоже великая вещь…

— Конечно, потому что Володин – великий драматург. Я и говорю о великой литературе и великой драматургии.

— У вас было ощущение, что сценарий «Жизни и судьбы» не уступает роману, что удалось оставить все самое главное?

-Я же понимаю, что в сценарий, даже сериала, невозможно вместить весь огромный роман. Это все равно некий суррогат с убиранием каких-то линий. Но мне кажется, что Сережа не лишил себя основного и сделал все тонко, поэтому фильм получился. Роман «В августе 44-го» невозможно было уложить в полном метре. Но решив снять именно кино, авторы были вынуждены что-то убирать, чего-то лишаться.

— Как сейчас помню сцену встречи твоего героя с группой Миронова, твой немигающий глаз. Это, наверное, единственный случай из военной темы, когда вы сыграли врага?

— Я сыграл не врага, хотя мы так его называем, а русского человека, только по ту сторону баррикад. У меня не было отторжения, потому что у него была своя правда, своя аргументация, свой взгляд на происходящее в стране.

— Конечно, но вы же, прочитав столько тяжелых книг о войне, не будете отрицать, что большинство, ненавидящих Сталина, воевали за Родину. Поэтому здесь вопрос оправдания сложен…

— Я все-таки актер, а не историк или политолог. Я не имею в виду оправдание глобальных вещей — как Власова. Предатели они и есть предатели. И они заслуживают того, чего заслуживают. Но в художественном смысле я рассматриваю героя с таких позиций. Я играю разные истории, мне интересно оправдывать любого героя. Но есть вещи, которые оправдывать не нужно, как например, фашизм. Гитлера я никогда не стал бы играть.

— А Сталина?

— Тоже не стал бы. Я могу это сделать, но мне их оправдывать даже неинтересно.

— Когда вам предложили роль Жукова, за что вы зацепились в нем как в человеке?

— Я бы за это не взялся, если бы этот сценарий был про войну, про полководца, который ведет свои войска, потому что это уже было, Михаил Александрович Ульянов не раз сыграл это гениально. Сценарий был о другой составляющей человека, вне войны. Меня тронуло, если говорить в общем, что без войны Жуков, грандиозная личность, не мог жить. Он человек войны. Человек, который ведет войну, понимает и желает, чтобы она закончилась, но на войне он себя полностью реализовал, а потом его реализация была нулевой. Это человеческая трагедия.

— Дочке уже шестнадцать. Вы с ней говорите о литературе, о театре, о кино, советуете что-то?

— Они сейчас читают еще меньше, чем я в своем детстве и юности. Гаджеты у них — главное. Я пытаюсь посоветовать что-то из мировой киноколлекции, но она не очень охотно идет на это, больше современное смотрит. Иногда все же знакомится с чем-то великим, а вот к книгам очень трудно приучить, не книжный она человек. Печально, но пока так.

— Вы снялись в новой экранизации романа «Угрюм-река»…

— Да, старый фильм «Угрюм-река» был очень сильным и невероятно популярным в 70-е годы. Сейчас, на мой взгляд, тоже сняли довольно мощно. Но сравнивать уже и не будут, наверное, потому что немногие помнят тот фильм, а молодежь и не знает вовсе. Но это очень хорошая литература, прекрасный режиссер и замечательный актерский состав. Я думаю, что мы это делали не впустую, это не проскочит на экранах.

-Что сейчас происходит в вашей жизни?

— Карантин. Я ничего не делаю. Готовлюсь снять первый раз в жизни свое кино. Но пока не буду говорить название, жанр — мелодрама. Есть уже разработанный режиссерский сценарий и актеры, но ситуация нас остановила. Надеюсь, что вирус скоро пройдет, и мы поедем работать.